**Дневник.**
Сегодня мне хочется выговориться, потому что в нашей семье случилось нечто, от чего на душе тяжело. Речь о моей двоюродной сестре — Светлане. Добрая, отзывчивая, она последние 12 лет после работы каждый день приходила к бабушке, Галине Степановне. Убирала, мыла полы, готовила, таскала тяжелые сумки из магазина, стирала простыни в тазике, растирала бабушке спину мазью, когда та стонала от радикулита. И всё — без единой жалобы. Просто потому, что когда-то именно эта бабушка заменила ей мать, которая вечно пропадала на работе или возилась с младшим братом.
Света считала Галину Степановну самым родным человеком. Та научила её печь блины так, чтобы они таяли во рту, водила в цирк, когда мать забывала про школьные каникулы, подсказывала, как решать задачи, и утешала, если кто-то дразнил. Света выросла, устроилась бухгалтером, родила дочку, но бабушка оставалась её опорой. А когда у той начались проблемы — скачки давления, забывчивость, слабость — Света взяла всё на себя. Сама. Без напоминаний. Поликлиника — Света. Лекарства — Света. Уколы — Света. А ведь у Галины Степановны есть родная дочь — мать Светы. У неё своя квартира в центре, хорошая зарплата, машина, но за 12 лет она ни разу не принесла даже тарелки щей.
Недавно Свету сократили. Без предупреждения, как это часто бывает. Накопления быстро кончились, и стало ясно: новую ипотеку не дадут. Тогда она, сжав дрожащие пальцы, решилась на разговор, который дался ей нелегко. Пришла в воскресенье, как всегда, вымыла пол, развесила бельё, заварила бабушке ромашку. Потом села рядом и тихо сказала:
— Бабуль, я не претендую ни на что. Но… может, оформишь квартиру на меня? Не сейчас, просто… чтобы было. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Не хочу с ребёнком по съёмным углам скитаться. Я ведь для тебя как родная…
Ответ бабушки резанул, как морозный ветер:
— Нет, Светка. Квартира — моей дочери. Твоей матери. Как положено. А там — пусть сама решает.
Света даже не нашлась, что ответить. В горле встал ком, а в ушах звенело. Будто все эти годы заботы, все вымытые окна и тарелки с гречневой кашей ничего не значили. Будто они просто испарились.
Она ушла, не попрощавшись. С тех пор прошло несколько дней, а она всё не может заставить себя прийти снова. Сидит дома, смотрит в окно и спрашивает меня:
— Я же никогда ничего не просила. Разве я не заслужила? Разве плохо хотеть, чтобы у моего ребёнка была крыша над головой? Почему бабушка, которая всегда меня любила, вдруг увидела во мне корысть?
А я не знаю, что ответить. Я знаю Галину Степановну с детства. Женщина строгих правил. Для неё традиция — закон. Кто бы ни ухаживал — жильё должно перейти «по крови», дочери. А остальное, как она говорит, — «обычная человеческая обязанность», а не сделка.
Но разве любовь меряется родословной? Разве не тот достоин благодарности, кто был рядом в трудную минуту?
Теперь Света не знает, как быть. Не хочет обижать бабушку, но и делать вид, что ничего не случилось, не может. Душа болит. Она чувствует себя преданной.
Я никого не оправдываю. Но мне кажется, старики иногда просто боятся. Боятся признать, что внучка стала ближе, чем дочь. Боятся, что одна подпись расколет семью. Боятся перемен. Может, Галина Степановна просто защищается.
А Света… Света по-прежнему варит суп. Только теперь — для дочки. И учит её быть благодарной. Потому что чёрная неблагодарность ранит куда сильнее, чем самое острое лезвие.
