Ольга 12 лет заботилась о бабушке, но одна просьба перевернула всё
Хочу поведать вам историю, случившуюся в нашей семье, от которой до сих пор щемит сердце. Речь о моей двоюродной сестре Оле. Человек она отзывчивый, работящий, безотказный — все последние двенадцать лет после смены в бухгалтерии она шагала к своей бабушке Анфисе Захаровне. Мыла полы, таскала тяжёлые сумки из «Пятёрочки», отдраивала сковородки до зеркального блеска, стирала простыни в тазике, слушала бесконечные жалобы на здоровье и растирала бабушкины ноги камфорным маслом, когда та стонала от ломоты в суставах. И всё это — без единого ворчливого слова. Просто потому, что когда-то именно Анфиса Захаровна заменяла ей мать, та слишком увлеклась воспитанием младшего сына и гонкой по карьерной лестнице.
Оля всегда считала бабушку самым родным человеком. Это она научила её печь блины с припёком, водила в кукольный театр, когда мать была на работе, проверяла домашку и шептала: «Не обращай внимания, они просто глупые», когда обижали в школе. Оля выросла, устроилась в налоговую, родила девочку, а бабушка оставалась её тихой гаванью. И когда Анфиса Захаровна стала сдавать — давление скакало, ноги отказывали, забывала, куда положила очки — именно Оля взяла всё на свои плечи. Сама. Без напоминаний. Оплатить ЖКХ — Оля. Купить таблетки — Оля. Уколоть — Оля. При этом у Анфисы Захаровны была родная дочь — мать Оли. У неё — трёшка в центре, должность главного экономиста, иномарка, но за двенадцать лет она ни разу не принесла даже тарелки щей.
Недавно Олю сократили. Как водится, без предупреждения — пришла, а на двери уже новый замок. Накопления растаяли, как апрельский снег, и стало ясно: ипотеку не одобрят. Тогда впервые за всю жизнь она решилась на разговор, от которого подкашивались колени. Пришла в воскресенье, как всегда, вымыла посуду, разложила на балконе выстиранные простыни, заварила бабушке липу. Потом села рядом и тихо, стараясь не дрожать, сказала:
— Бабуль, ты же знаешь, я ничего не требую. Но, может, оформишь квартиру на меня? Не сейчас, просто… на потом. Ты же видишь, как я стараюсь. Не хочу мыкаться по съёмным углам с ребёнком. Я ведь для тебя как родная…
Ответ бабушки разрезал воздух, как льдина:
— Нет, Оля. Квартира достанется моей дочери. Твоей матери. Как положено. А там — пусть хоть продают.
Оля не нашла слов. Горло сжало, будто удавкой, а в ушах загудело. Как будто все эти годы — вымытые окна, сваренные бульоны, ночи у кровати во время гриппа — испарились. Как будто они ничего не значили.
Она вышла, даже не попрощавшись. Прошла неделя, а она всё не может заставить себя переступить порог бабушкиной двери. Сидит, смотрит в стену и спрашивает:
— Я же ни о чём не просила столько лет. Разве я не заслужила? Разве плохо желать своей дочери крыши над головой? Почему бабушка, которая всегда меня любила, вдруг увидела во мне корыстную?
А я молчу. Я знаю Анфису Захаровну с пелёнок. Женщина строгих правил, как будто вырубленная из дуба. Для неё закон — это закон: квартира должна перейти по крови, дочери, точка. Всё остальное, по её словам, — «обычная человечность», а не повод для сделок.
Но разве любовь измеряется генами? Разве не тот заслуживает благодарности, кто был рядом в трудную минуту? Кто не ждал просьб, а просто делал — потому что сердце велело?
Теперь Оля не знает, как смотреть бабушке в глаза. Не хочет ранить её, но и притворяться, будто ничего не случилось, не получается. Душа болит. Она чувствует себя обманутой.
Я никого не сужу. Но, возможно, старики просто боятся. Боятся признать, что ближе им стала не дочь, а внучка. Боятся, что одна бумага расколет семью пополам. Боятся, что привычный мир рухнет. И, может, Анфиса Захаровна просто прячется за принципами, как за крепостной стеной.
А Оля… Оля по-прежнему варит борщ. Только теперь — для своей дочки. И учит её помнить добро. Потому что чёрная неблагодарность оставляет рубцы глубже, чем самый острый нож.
