В нашей стране инвалидность не дают просто так за неё приходится бороться, доказывая каждой справкой, что жить полноценной жизнью ты больше не можешь. А я тридцать пять лет была тем самым барьером, об который разбивались чужие надежды.
Меня зовут Галина Сергеевна Медведева. Мне сейчас шестьдесят восемь лет. До недавнего времени я возглавляла комиссию медико-социальной экспертизы в Харькове. Через мой кабинет прошли тысячи людей: ампутанты, онкологические больные, диабетики, те, кто лишился зрения или слуха.
У меня была репутация железной дамы. Я сразу отличала симулянтов: кто рассчитывал на льготы к коммуналке, кто хотел себе прибавку к пенсии я всех вычисляла. Моей негласной задачей было экономить бюджет: меньше инвалидов больше премий начальству.
Я лишала категорий даже тех, у кого не было пальцев на руке. Говорила им в лицо:
Вторая рука ведь работает? Значит, можете работать на проходной, поднимать трубку. Государство вас содержать не обязано. Перевожу вас на третью категорию, рабочую. Следующий!
Молодым матерям, чьи дети были прикованы к кровати с ДЦП, я выдавала дешёвые украинские коляски вместо хороших импортных, от которых детям только хуже становилось. Отвечала жёстко:
По нормам отечественное не хуже. Терпите, таков порядок.
Мне всё это не мешало спать спокойно. Зарплата на уровне, уважение руководства, служебная «Лада», уютная трёшка на Салтовке. Я уверенно считала себя человеком государственным, защитой против «хлебоедов», убеждённой в своей правоте.
Но судьба умеет возвращать уроки.
Удар пришёл внезапно.
Моему мужу, Николаю Петровичу, было шестьдесят девять. Он всю жизнь трудился главным инженером на машиностроительном заводе. Мы с ним только собрались на пенсию, подыскивали домик под Полтавой, мечтали о летах с внуками.
Всё оборвалось жарким июльским утром на даче. У Коли случился massive инсульт.
Когда я бросилась к нему в больницу, врач молча отвёл взгляд.
Галина Сергеевна, вы же медик… Паралич справа полный, говорить не может, проглотить не может. Он, скорее всего, выживет, но… инвалидность тяжёлая.
Через месяц я забрала супруга домой. Мой сильный, мужественный Коля превратился в беспомощного большого ребёнка. Лежал, смотрел одним глазом в потолок, постоянно подтекая слюной.
Началась круговерть, знакомая многим переворачивай его каждые два часа, кормление через шприц, постоянные памперсы, бессонные ночи. Две пенсии уходили на сиделку, когда я убегала на работу, и на лекарства.
Чтобы хоть как-то облегчить уход, нам требовалась первая группа инвалидности с индивидуальной программой реабилитации: бесплатные памперсы, противопролежневый матрас, специальная кровать.
Я собрала все бумаги и пошла на комиссию. На СВОЮ же комиссию, только теперь по другую сторону стола.
Вела комиссию моя бывшая заместительница, Ирина Алексеевна. Та, кого я самой строгой делала.
Я вкатала Колю в кабинет на ужасной арендованной коляске. Ирина холодно посмотрела мимо очков, взгляд был напомаженный, расчётливый, каким я когда-то смотрела на больных сама.
Она попросила Колю поднять левую руку. Тот с трудом, дрожа, поднял.
Видите, динамика! бодро сказала она. Левая сторона работает, функционирует.
Ира, он под себя ходит! Он не разговаривает! Начались пролежни! Нам нужна первая группа и матрас!
Ирина пожала плечами:
Вы же всё знаете, Галина Сергеевна. По правилам первая группа только при полной потере всех навыков самообслуживания. А у Николая Петровича рука работает, ложку поднести может значит, вторая группа.
А памперсы? Я не могу на нашу пенсию пять памперсов в сутки покупать!
По стандарту три памперса. Матрас сейчас пока не положен. Надо просто чаще переворачивать больного, вы же врач. Бюджет у нас не резиновый, сами учили.
Бумеранг.
Я вывезла Колю в коридор, где десятки пожилых людей, женщин после химиотерапии, матерей с детьми в колясках, ждали своего часа доказать этим, как я когда-то, что им действительно плохо.
Я вдруг вспомнила всех.
Деда-афганца без ноги, которому не дала немецкий протез: «Вы уже заслужили отдых, отечественным сходите». Он плакал у меня в кабинете.
Женщину с запущенным раком груди, которой выдала рабочую группу: «Шейте на дому рак сейчас лечат». Она умерла через два месяца.
Я поняла не экономила я бюджет. Я лишала стариков и слабых человеческого достоинства. Была винтиком циничной машины, которая заставляет больных стыдиться, что они больные.
Теперь эта машина перемалывает меня.
Я села на корточки перед Колиным креслом. Мой муж, мой сильный Коля, который некогда поднимал меня на руках, теперь сидел, опустив подбородок, а из глаза катилось слёзинка. Он понимал его списали, его жизнь, налоги за столько лет не стоят даже дополнительного подгузника.
Прости меня, Коленька, прошептала я, уткнувшись лицом в колени, простите меня все…
На следующий день я ушла. Написала заявление, отказалась от специальной пенсии. Продала машину купила Коли немецкий матрас, специальную кровать, сама оплачиваю всё, что ему нужно.
Но главным было другое.
Теперь я работаю бесплатно как общественный юрист для инвалидов. Сама провожу стариков по комиссиям, знаю все лазейки, все постановления. Когда «железная леди» отказывает в помощи, я выкладываю на стол все законы и предупреждаю прокуратурой. Добиваюсь кроватей, памперсов, колясок, путёвок.
Коля не встал. Врачи говорят, времени мало. Но каждый раз, когда удаётся выбить для чужого дедушки первую группу, я возвращаюсь домой, сажусь рядом с мужем, беру его руку и говорю:
Сегодня мы спасли ещё одного, Коля.
И мне кажется он улыбается.
Мир жесток к тем, кто стар и слаб. Но рано или поздно эта участь может коснуться каждого. Ни должности, ни связи не уберегут от беды. И если сегодня ты не проявил сострадания слабому, завтра не удивляйся, если система пройдёт по тебе без жалости.
Истинная человечность проявляется не в должности или власти, а в том, как мы обращаемся с теми, кто больше всего нуждается в нашей поддержке.
