Дочь отрёклась от нас, назвав сиротой перед женихом
Недавно наша жизнь опрокинулась вниз головой, и боль от этой измены до сих пор жжёт мне душу. Наша единственная дочь, Людмила, тихо обвенчалась, а своему мужу и его родне соврала, будто у неё нет родителей. Мы с супругом живы, здоровы, и никогда не давали ей повода так бесчеловечно с нами обойтись.
Мы с Дмитрием — простые рабочие из маленькой деревни под Архангельском. Я тружусь медсестрой в сельской амбулатории, он — слесарем на лесоскладе. Богатств у нас нет, но для Люси мы были готовы горы свернуть. Она — наше единственное дитя, наша радость, и мы баловали её, как могли, отдавая последнее.
Люда с детства мечтала о большом городе. Когда мы навещали родных в Вологде, она упрашивала оставить её там. Ей мнилось, что лишь в городе её ждёт счастье. Мы не перечили — хотели, чтобы дочь была счастлива. Когда пришла пора поступать в институт, Люда объявила, что хочет учиться в Вологде. Её баллов не хватило на бюджет, и нам пришлось продать бабушкину избу, чтобы оплатить обучение и комнату. Мы сделали это ради её мечты, хотя сами остались в деревне, ковыряясь в своём хозяйстве.
Люда уехала покорять город, а мы остались в своей глуши. За пять лет учёбы она навестила нас всего трижды. Мы сами ездили к ней, везли картошку с огорода, копеечные сбережения, но каждый раз она встречала нас словно чужих. Будто краснела за нас, за наши валенки, за деревенские повадки. Она снимала угол с сокурсницами, и те принимали нас радушнее, чем родная кровь. Звонки от Люды таяли, и мы, чтоб не мешать, решили отпустить её. Думали, уж если что случится — сама расскажет.
Но о её свадьбе мы узнали от посторонних. Знакомая, чей сын тоже учится в Вологде, позвонила и сказала, будто видела Люду в фате. Мы не верили. Молились, что это ошибка, глупая сплетня. Но правда оказалась горше. Как дочь могла так поступить? Я набрала её номер, сжимая слёзы, и потребовала ответа. Люда не стала юлить. Ледяным голосом она поведала о муже и тут же бросила: «Вам с ним не встретиться».
Мир поплыл у меня перед глазами. «Почему?» — прошептала я. Её слова ударили как топором: «Его семья — важные, учёные люди, а вы… Вы им не ровня. Я сказала, что сирота, что родителей не знала. И не думайте меня упрекать! Я не могла признаться, что мой отец латает колхозные грузовики, а мать доит коров. Вы и так позорили меня, когда в университет приходили с мешком квашеной капусты. Хватит!»
Дмитрий, услышав это, молча достал из кошелька потрёпанное фото Люды, сжал его в ладони и вышел в сени. Я видела, как трясутся его плечи, как он закуривает, хотя завязал с табаком ещё при Горбачёве. А я… Я до сих пор не могу собрать мысли. Каждый день глотаю валерьянку, но горе не уходит. За что? Чем мы провинились перед родной дочерью?
Мы отдали ей всё: любовь, гроши, надежды. А она отреклась от нас, будто мы — сор на её новом, «городском» пути. Как жить дальше, зная, что твоя плоть и кровь тебя стыдится? Что бы вы сделали на нашем месте? Как пережить такую подлость?
