— Да ты что, подкаблучник?! — свекровь аж подпрыгнула, увидев, что её сын сам стряпает завтрак.
Лидия Петровна приехала к нам впервые за девять лет. Сколько мы с её сыном, Дмитрием, женаты, столько она ни разу не появилась. Жила она в деревне под Воронежем, редко выбиралась в город — годы, здоровье, да и корову доить кому-то надо. А тут вдруг объявила: «Приеду, посмотрю, как вы живёте. Всё-таки дети, семья, квартира в кредит — должна же я хоть глазком взглянуть».
Честно говоря, я обрадовалась. За столько лет — ни звонка, ни письма, ни даже простого «как дела» по телефону. Думала, может, согреется, поговорим, сблизимся. Встретили её как дорогую гостью: показали комнату, накрыли стол, дали махровый халат и тапочки. Старались — и я, и Дима. Хотя оба крутились между работой и домом, всё-таки гостья в возрасте, внимание нужно.
Первые дни прошли тихо. Без скандалов. А потом настало субботнее утро. Я наконец-то выспалась — устала за неделю, как загнанная лошадь. А Дима встал пораньше. Он у меня такой: руки золотые, душа широкая, любит сделать приятное. Вот и решил порадовать нас с его матерью завтраком.
Я сквозь сон слышала, как он хлопочет на кухне — шкворчит сковорода, булькает чайник, пахнет горячими блинами. Я улыбалась, уткнувшись в подушку. Мой мужчина. Мой заботливый Дима. Но эта идиллия закончилась в тот момент, когда на кухню ворвалась Лидия Петровна.
Её голос пробивался сквозь дверь:
— Это ещё что за безобразие?! Ты что тут делаешь, сынок? У печки?! В фартуке?!
— Мам, просто решил завтрак сделать. Ты же с дороги. Света спит — пусть отдыхает. Да я и сам люблю повозиться на кухне, ты же знаешь…
— Снимай эту срамоту сию же минуту! Мужик на кухне — позор! Не для этого я тебя растила! Твой отец за всю жизнь и ложку за собой не помыл, а ты тут блины печёшь, словно баба какая! А Света, между прочим, почему нежит бок?! Это её дело, не твоё! Совсем под башмаком, смотреть противно!
Я лежала в кровати, стиснув одеяло, и не знала — то ли смеяться, то ли вставать и защищаться. От её слов стало дурно. Мне было стыдно за Димку, обидно за себя и страшно, что этот визит разрушит наши отношения.
Я вышла, когда она уже начала закипать. У Димы в руках была лопатка, на плите — подгоревшие блины. А Лидия Петровна тряслась от злости и бормотала что-то о распущенности, безволии и «настоящих мужиках».
Мне пришлось срочно заварить пустырник — иначе сердечный приступ случился бы прямо у плиты. Я села рядом, взяла её руку и мягко, по-женски, объяснила:
— У нас всё по-другому. Мы — одна команда. Я и варю, и убираю, и работаю. Но и Дима помогает. Он тоже готовит. Потому что хочет. Потому что любит. Разве это плохо?
Но она не слушала. Лицо каменное, глаза ледяные. Молчала, но по взгляду ясно читалось: «Из мужика тряпку сделала». А когда через пару дней она уехала, даже не попрощавшись, я поняла — она так и не приняла нашу жизнь.
Позже Дима признался, что она жаловалась отцу по телефону: «Наш сынок теперь жене прислуживает, бедный, даже поспать не может — с утра у плиты торчит». А я подумала: как же страшно — воспитать мужчину, который боится заботиться. Чтобы его доброту называли слабостью. Чтобы любовь считали «позором».
Я не злюсь. Мне жаль. Её — потому что она прожила жизнь, где кухня — тюрьма. Его — потому что ему пришлось отстаивать своё право быть хорошим мужем. И себя — потому что я так надеялась на её понимание.
Но зато я знаю: мой муж — не «подкаблучник». Он человек, который умеет любить. И если кому-то это не нравится — это их проблемы, а не мои.
