— Ты что, под башмаком?! — свекровь ахнула, увидев, как её сын сам возится у плиты.
Вера Степановна впервые за девять лет приехала к нам в гости. С той самой поры, как мы с её сыном, Дмитрием, расписались. Жила она в деревне под Рязанью, редко выбиралась в город — годы, хвори да огород не отпускали. Но тут вдруг заявила: «Приеду, посмотрю, как вы там. Всё-таки семья, дети, квартира в кредит — должна же я глазами убедиться».
Честно говоря, я обрадовалась. За столько лет — ни звонка, ни письма, ни простого «как дела». Надеялась, может, оттает, разговорится, сблизимся. Встретили её по-родственному: выделили комнату, накрыли стол, купили новый халат и тёплые тапочки. Старались оба — и я, и Дима. Хотя оба крутились между работой и домом, но гостья в годах — внимание ей нужно.
Первые дни прошли тихо. Без сюрпризов. А потом настало субботнее утро. Я наконец-то выспалась — за неделю вымоталась, как загнанная лошадь. А Дима встал пораньше. Он у меня такой — руки золотые, душа широкая, любит сделать приятное. Вот и решил нас со свекровью порадовать завтраком.
Я ещё сквозь сон слышала, как он хлопочет на кухне — шкворчит яичница, булькает чайник, пахнет свежим хлебом. Улыбалась в полудрёме. Мой муж. Мой заботливый Дима. Но идиллию оборвал голос Веры Степановны, ворвавшейся на кухню:
— Это ещё что за безобразие?! Ты чего тут, сынок, как кухарка размахиваешь?! В фартуке?!
— Мам, просто решил вам завтрак сделать. Ты же устала с дороги. А Надя спит — пусть отдыхает. Я и сам люблю готовить, ты ж знаешь…
— Снимай этот срам сию же минуту! Мужчина у плиты — позор! Не для этого я тебя растила! Твой отец за всю жизнь ложку за собой не убрал, а ты тут, как баба, сковородой машешь! А Надежда между прочим чего разлёглась?! Это её дело, не твоё! Совсем под каблуком, смотреть противно!
Я лежала, уткнувшись в подушку, и не знала — то ли смеяться, то ли встать и заступиться. От её слов подкатывала тошнота. Было жаль Диму, обидно за себя и страшно, что этот визит оставит трещину в наших отношениях.
Я вышла, когда она уже разошлась не на шутку. В руках у Димы всё ещё была лопатка, на плите — подгоревшая яичница. А Вера Степановна тряслась от злости и бубнила что-то про «нынешних мужиков», разложение и «где твоя мужская гордость».
Пришлось срочно заварить пустырник — иначе инфаркт случился бы прямо на кухне. Я села рядом, взяла её за руку и тихо, по-доброму объяснила:
— У нас в семье всё иначе. Мы — одна команда. Я готовлю, убираю, стираю, работаю. Но и Дима помогает. Ему нравится. Он заботится. Разве это плохо?
Но она не слушала. Лицо каменное, взгляд ледяной. Молчала, но по выражению ясно читалось: «Испортила мужика». А когда через пару дней она уехала, даже не попрощавшись, я поняла — она так и не приняла нашу жизнь.
Позже Дима признался, что она жаловалась отцу по телефону: «Наш сынок теперь жене прислуживает, бедный, даже отдохнуть не может — с утра у печки». А я подумала: как страшно — воспитать мужчину, который боится быть добрым. Которому заботу вменяют в слабость. Которому любовь называют «унижением».
Я не злюсь. Мне грустно. Её — потому что она прожила жизнь, где кухня — тюрьма. Его — потому что ему пришлось доказывать право быть хорошим мужем. И себя — потому что я так надеялась, что мы с ней найдём общий язык.
Зато я знаю точно: мой муж — не «подкаблучник». Он человек, который умеет любить. А если кому-то это не по нраву — это их проблемы, не наши.
