Иван Степанович и представить не мог, что его старость пройдёт в стенах приюта для престарелых.
Всё ещё не свыкнувшись с новой обстановкой, он сидел у окна, глядя на снежную круговерть за стеклом. Жизнь, такая щедрая в молодости, обернулась к нему чёрной стороной. Отец троих детей, некогда благополучный, уважаемый человек, он и во сне не видел себя доживающим дни в казённом доме где-то под Рязанью. А ведь было время — крепкий дом, тёплая печь, хозяйство, любящая супруга Агафья и трое ребятишек, шумных, словно воробьи на завалинке.
Вырастили они с женой сына да двух дочек — красавиц, каких поискать. Семья была крепкая, в округе на них равнялись. Жили небогато, да дружно, нужды не знали. Но годы шли, и Иван Степанович начал замечать, что дети его не таковы, какими он мечтал их видеть. Сколько ни вкладывали они с Агафьей душу, чтобы вырастить их добрыми да отзывчивыми, судьба распорядилась иначе. Десять лет как жена его упокоилась, оставив его одного с тоской да пустым домом.
Шли годы, и старик стал обузой. Сын Фёдор, забравшись в Питер, женился там, работу нашёл, новую жизнь завёл. Раз в год навещал родных, да с каждым разом реже — дела, заботы, своя семья.
Дочери, хоть и жили неподалёку, были заняты мужьями да детьми, своими хлопотами, своими печалями. Иван Степанович вздохнул, глядя на снег, падающий густо, будто пух. 23 декабря. Люди вокруг радовались, готовились к празднику, ёлки тащили, подарки покупали, а он чувствовал себя забытым. Завтра был его день — первый, который он встретит в одиночестве.
Закрыв глаза, он вспомнил, как раньше весело бывало в Новый год. Агафья хлопотала по дому, стряпала, детей собирала, смех стоял — хоть топор вешай. А теперь? Никто не вспомнит, никто не позвонит, не поинтересуется. Ненужный он человек.
Так и прошёл день, в тишине и тоске. Наутро в приюте поднялась суматоха — родня за стариками приезжала, забирала домой, к празднику. Иван Степанович смотрел на это с горечью, зная, что его никто не ждёт.
Вдруг в дверь постучали.
— Войдите! — отозвался он, не ожидая никого.
— С праздником, батя! И с днём тебя! — раздался знакомый голос.
Иван Степанович остолбенел. На пороге стоял Фёдор, старший сын. Бросился он к отцу, обнял крепко. Старик и вспомнить не мог, когда видел его в последний раз. Какой же он стал взрослый, плечистый, серьёзный!
— Федька? Ты ли это? Или мне чудится?
— Я, батя! Специально не звонил — хотел сюрприз сделать.
Глаза старика наполнились слезами.
— Да как же так… Почёмушко ты не сказал, что сёстры тебя сюда пристроили? — голос Фёдора дрогнул. — Я им каждый месяц деньги слал, немалые, чтоб за тобой смотрели. А они — ни слова! Ни разу не обмолвились!
Старик лишь молча покачал головой.
— Собирайся, батя. Забираю тебя. Поезд сегодня вечером, билеты взял. Переночуем у тёщи, а там документы оформим. В Питер со мной.
— В Питер? Да разве я туда годен?
— Брось, батя. Жена у меня хорошая, всё знает, ждёт. Да и внука тебе показать надо!
Иван Степанович не верил своим ушам.
— Да неужели… Как во сне…
— Хватит, батя. Ты не для этого старость прожил. Давай, собирайся.
Обитатели приюта, наблюдавшие эту сцену, перешёптывались: — Вот это сын у Степаныча! Такого бы каждому старику!
Забрал Фёдор отца в Питер. Началась у Ивана Степановича новая жизнь — с семьёй, в тепле, в заботе. И понял он тогда старую правду: только под старость видно, детей каких вырастил.
