Скосил траву — обрёл судьбу: как Григорий нашёл то, чего ждал годами
Григорий проснулся на заре. Солнце едва касалось верхушек берёз, а его мать, Прасковья Степановна, ещё с вечера строго наказала:
“Завтра, сынок, чтобы с утра был на лугу. Сено для Бурёнки заготовить надо. Зима не за горами”.
“Мать, справлюсь и один. Не буду Ваньку тревожить, у него свои заботы”, — ответил Григорий и, отправившись спать, даже не догадывался, что укус пчелы перевернёт его жизнь.
В деревне Григорий слыл человеком необычным. Не сказать, что странным, но и не таким, как все. Тихий, начитанный, сдержанный. Лишнего не болтал, взгляд скромный, а в кармане всегда книжка. Работал механиком в колхозе — мастер на все руки. Начальство ценило. А вот сердце — пустовало, будто ждало чего-то важного.
Сельские бабы давно махнули на него рукой: “К этому не подступишься!” Молодёжь звала “книжным червём”. А брат его, Ваня, весельчак и душа компании, смеялся:
“Братан, так и сгинешь холостяком! Тебе даже тётка Агафья сватается — ей, между прочим, за семьдесят!”
“Иди к своей Маринке”, — отмахивался Григорий.
Но внутри было не до шуток. Тоскливо. Одиноко. И страшно. Знакомиться? Нет уж…
В тот знойный июльский день он уже докосил почти весь луг, остался лишь дальний угол. Присел отдохнуть, достал флягу с водой. И вдруг — голос.
“Ой, батюшки! Как же больно!”
Он обернулся. Девушка — молодая, приятная. В простой одежде, но с городской выправкой. Держала руку и морщилась от боли. Григорий вскочил, забыв про свою робость.
“Что случилось?”
“Пчела… ужалила”, — всхлипнула она. “Что делать?”
“Тихо, не бойтесь. Сейчас всё будет. Надо жало вынуть”.
Ловко и бережно он извлёк жало. Девушка ахнула, потом удивлённо уставилась:
“Уже… всё? Правда?”
“Всё”, — кивнул он. “Как вас звать?”
“Анфиса. А вас?”
“Григорий”.
“Спасибо вам, Григорий. Вы меня спасли. Вы здесь живёте?”
“Здесь. Сено заготавливаем. А вы кто будете?”
“К тёте Полине приехала. Она у вас в больнице фельдшером. А я… теперь учительница в сельской школе. Из города перебралась. Начальные классы. Решила жизнь изменить”.
Он молча кивнул. Больше не нашёл слов. А она ушла, так и не поняв, как сжалось у него внутри.
Анфиса была из тех, кто знает горечь измены. Уехала из города, бросив всё, лишь бы не видеть бывшего мужа с подружкой. Искала покоя. А нашла — взгляд Григория.
Григорий же шёл домой, будто на крыльях. За ужином молчал. А потом взял балалайку и тихо заиграл. Брат с матерью переглянулись.
“Ты чего, Гриша?” — не выдержал Ваня. “На лугу, небось, лешего встретил? Выкладывай!”
И Григорий рассказал. О пчеле. О девушке. О её глазах и голосе. И о том, как хочет увидеть её снова. Ваня хлопнул себя по колену:
“Всё, завтра идём к Михаилу, мужу тётки Полины. Мы с ним на рыбалку ходим. Анфиса, говоришь? Хорошее имя”.
“Не пойду я”, — замялся Григорий.
“Пойдёшь! Шанс упускать нельзя. Вперёд!”
Тётка Полина встретила их радушно, Анфиса — с лёгкой улыбкой. Григорий глаза опустил. Ваня же вёл беседу за обоих. Анфиса смеялась, Полина поглядывала на племянницу, а потом шепнула мужу:
“Гляди, как смотрят друг на друга… Вот оно, счастье-то”.
К вечеру, когда разговоры стихли, Анфиса первая предложила:
“Такой вечер чудный… Может, дойдём до речки?”
Он едва кивнул, сердце колотилось. И пошли. Медленно, по пыльной дороге, где пахло сеном и чем-то новым.
Говорили о жизни. О том, как одиноко было. О книгах. Об обманах. О том, как хочется верить кому-то.
Когда занялась заря, они стояли у воды, рука в руке, не желая расставаться.
“Знаешь… — тихо начал Григорий, — я теперь не представляю, как жил без тебя”.
“И я”, — прошептала она. “Не думала, что в деревне встречу такого… как ты”.
Через два месяца в селе гуляли свадьбу. Григорий больше не был тихоней. Он стал мужем. Таким, о каком мечтала Анфиса.
“Вот и сошлись, две родные души”, — сказала тётка Полина, глядя, как племянница танцует с мужем. “На сенокосе. Из-за пчелы”.
А брат Ваня усмехнулся:
“Да, бывает и так. Раз коснулся — и навек”.
