**Дневник.**
Это была зима 1950 года, и холод пронизывал до костей. В темной комнате с глиняными стенами, пропитанными запахом сырости, семнадцатилетняя девушка задыхалась, вцепившись в простыни, пока схватки сотрясали ее тело. Она была одна, если не считать повитуху пожилую женщину с грубыми руками и сердцем, привыкшим к трагедии.
Когда наконец резкий крик новорожденного разорвал тишину, девушка Анна почувствовала, как душа возвращается в тело.
Красивая девочка, сказала повитуха, заворачивая младенца в одеяло и кладя его на грудь Анне.
Та обняла ребенка неумело, дрожащими руками, еще покрытыми кровью, но в ее глазах уже горела нежность первой матери. Она смотрела на дочь, зная, что ничто и никто не разлучит их.
Но иллюзия длилась лишь мгновение.
Дверь распахнулась с резким стуком, и в комнату ворвалась мать Анны Марфа Ивановна. Одетая в траур (хотя никто не умирал), с выражением отвращения на лице.
Отдай ее! приказала она, вырывая ребенка из рук дочери.
Нет, мама! Оставь! закричала Анна, пытаясь подняться, но сил не хватило.
Замолчи! голос матери был холоден, как зимний ветер. Она родилась больной. У нее эта болезнь, как у тех монгольских детей. Не выживет. Незачем мучиться.
Девушка кричала, рыдала, умоляла. Но мать не остановилась. Туже завернула ребенка, вышла и хлопнула дверью так, что в груди Анны отозвалось, будто выстрел.
В ту ночь она осталась с пустыми руками, выкрикивая имя, которое так и не успела дать.
Прошли годы. В деревне все верили, что ее дочь умерла при родах. Так хотела мать. Анна, вынужденная молчать, научилась жить с фальшивой улыбкой, пока сердце гнило изнутри.
Она ушла из дома в двадцать пять, не оглядываясь. Не могла простить. Не могла забыть. Но и исцелиться тоже.
Годы падали, как сухие листья. Анна стала учительницей, жила одна, без мужа и детей. Глубоко внутри часть ее оставалась в той темной комнате.
Пока однажды весенним днем она не вернулась в деревню. Мать умерла, и, казалось, цепь, державшая ее, наконец разорвалась.
Она шла по центральной площади, где играла в детстве. Запах свежего хлеба смешивался с ароматом увядших цветов. Анна уже хотела сесть на скамью, когда услышала детский смех, чистый, как шепот прошлого.
Она обернулась.
И увидела ее.
Девочка лет девяти играла с тряпичной куклой. Растрепанные косички, платьице в цветочек, залатанное по краю и миндалевидные глаза, в которых светилась странная нежность, пробудившая что-то глубоко внутри.
Сердце колотилось, как молот.
Подошла медленно, ноги дрожали.
Здравствуй, солнышко как тебя зовут? голос предательски дрогнул.
Девочка подняла на нее взгляд без страха, с любопытством.
Меня зовут Надежда, ответила она, улыбаясь.
Анне показалось, что мир остановился. *Надежда*. Именно это имя она хотела дать дочери. Имя, которое годами сжигало ее изнутри.
Ноги подкосились.
В тот момент к девочке подошла пожилая женщина лицо, обветренное трудом, руки пекаря.
Вы знакомы? спросила она Анну осторожно.
Я просто показалось, что узнаю ее, пробормотала та.
Женщина потупила взгляд.
Она живет у меня с младенчества. Одна дама принесла, сказала, что мать не хотела ее, велела скрывать. Я толком ничего не знаю
Анне казалось, что душа рвется наружу.
Это неправда! Я любила ее! Ее у меня украли! вырвалось у нее, сдержаться не было сил.
Пекарша отступила, пораженная.
Девочка же молча смотрела на Анну. Сделала шаг вперед.
Ты моя мама? спросила она просто, с детской прямотой.
Анна упала на колени и разрыдалась.
Да, родная я твоя мама. Прости, что не искала тебя раньше.
Девочка обняла ее без слов. Ее тело было теплым, настоящим, *ее*.
В тот день Анна поняла: жизнь иногда дает второй шанс. Неважно, что скажут в деревне, сколько лет потеряно. Она вернула дочь.
И теперь никто не отнимет ее снова.
