“Можно мне твои объедки?” но, взглянув ему в глаза, она всё поняла
Был тихий понедельник, чуть позже семи вечера, в *Палкинском* одном из самых пафосных ресторанов на Тверской в Москве. В воздухе витал запах духмяной ухи, пожарских котлет, селёдки под шубой и дорогих крымских вин. В углу за столиком сидела одна Алёна в элегантном платье, переливающемся под мягким светом люстр. На ней золотая цепочка, часы с бриллиантами и туфли на каблуках, кричащие о её статусе самой молодой миллионерши в стране. Но ни один из этих аксессуаров не мог скрыть пустоты в её сердце.
Алёна была гендиректором сети бутиков и ателье по всей Москве и за её пределами. Она построила империю с нуля, движимая предательством. Когда-то мужчины бросали её, когда у неё не было гроша за душой, смеялись над её мечтами. Она превратила эту боль в силу, поклявшись больше никогда не открываться. Теперь, с деньгами и славой, они вернулись но не за любовью. Им нужны были её капиталы, её положение, и каждый раз она их проверяла притворялась бедной и смотрела, как они исчезают. Так она и оставалась одна.
В тот вечер Алёна машинально ковыряла вилкой картошку с грибами и котлету. Бутылка вина стояла нетронутой. Она уже собралась откусить первый кусок, как вдруг услышала тихий, дрожащий голос: “Можно что останется, барышня?”
Алёна замерла, вилка застыла в воздухе. Она повернулась и увидела мужчину, стоящего на коленях у её стола. Ему было не больше тридцати пяти, но жизнь состарила его раньше времени. На груди, примотанные тряпицей, сидели два крохотных младенца бледные, исхудавшие. Сам он был в рваных джинсах и засаленной футболке, дрожал не от страха, а от изнеможения. Но в его глазах не было стыда только отчаянная любовь отца.
Дети неотрывно смотрели на её тарелку. Вокруг продолжала играть тихая музыка, звенеть посуда, но его слова будто разрезали этот фон, привлекая взгляды. Охранник уже шагнул в их сторону *Палкинский* не для нищих. Но Алёна резко подняла руку, дав знак остановиться. Охранник замер, а она снова посмотрела на мужчину.
В его лице было что-то настоящее. Он просил не для себя для детей. Напряжение в его глазах, то, как он прикрывал их собой, любовь, пробивавшаяся сквозь усталость всё это дало трещину в броне, которую Алёна годами выстраивала вокруг сердца. Она увидела в нём себя того, кто страдал, терял, но всё ещё мог любить.
Молча она подвинула к нему свою нетронутую тарелку. “Возьми,” тихо сказала она.
Мужчина дрожащими руками взял еду. Посадил одного ребёнка на колени, другого рядом, достал потрёпанную пластиковую ложку и начал кормить их, по крошке. Их рты жадно открывались, а глаза светились счастьем таким, какое Алёна не видела давно. Остатки он аккуратно завернул в полиэтиленовый пакет, как драгоценность, снова привязал детей к груди и поднялся.
Он посмотрел Алёне прямо в глаза и сказал: “Спасибо”. Потом вышел через стеклянные двери в ночь не тронув вина, не попросив больше ничего. Алёна сидела, не двигаясь, с бешено колотящимся сердцем. В ней что-то шевельнулось тоска, связь, смысл, которого не было годы.
Не понимая, зачем, Алёна встала, вышла из ресторана и пошла за ним. Она наблюдала, как он шёл по улице, прикрывая детей телом, пока они не добрались до старой заброшенной автомастерской. Там он забрался в раздолбанную “Ладу”, уложив малышей на тонкое одеяло на заднем сиденье. И запел тихую колыбельную: “*Спи, моя радость, усни*” Дети успокоились, прижавшись к его груди.
Алёна стояла у машины со слезами на глазах. Она увидела любовь, которая дороже любых денег преданность отца, чистую и нерушимую. Она постучала в дверцу, и мужчина вздрогнул.
“Прости сказала она, подняв руки. Просто хотела узнать, как вы.”
“Ты проследила за мной?” спросил он спокойно.
“Да, прошептала Алёна. Я видела, как ты кормил их. Ничего подобного раньше не видела. Мне нужно было понять.”
Он представился: “Меня зовут Иван. А это Ваня и Лиза, им восемь месяцев.”
“У меня была маленькая фирма, объяснил он. Но один нечистый на руку партнёр всё уничтожил. Их мать ушла, когда стало совсем плохо, родители отвернулись. Теперь только мы втроём, как можем.” Говорил без злобы, просто констатируя факты.
“Можно подержать одного?” дрожащим голосом попросила Алёна. Иван колебался, но передал ей девочку. Алёна прижала её к себе, чувствуя тепло и хрупкость. Слёзы наглатывали горло за что этим детям такая доля?
“Я могу помочь, вдруг сказала она. Отель, еда, что угодно.”
Иван мягко поднял руку. “Нет. Денег не надо. Только чтобы врачи их посмотрели. И одна ночь тёплая, спокойная, чтоб выспались.”
Алёна обомлела. Он просил не выживания достоинства, покоя для детей. В ней защемило она вдруг осознала, как сама мечтала о такой любви.
“Спасибо, прошептала она. За то, что напомнил, что у меня ещё есть сердце.”
Иван снова запел колыбельную, а Алёна смотрела на них, изменившись навсегда. В ту ночь она не могла уснуть перед глазами стоял Иван, кормящий детей, его стойкость не давала покоя.
Утром Алёна собрала сумку-холодильник с котлетами и супом, купила подгузники, смесь, бутылочки и записала детей к педиатру, оплатив приём заранее. Всё оставила в машине Ивана с запиской: “Звони, если что” и своим номером.
Когда Иван вернулся и увидел еду, вещи и направление к врачу, у него навернулись слёзы, но он сдержался. Накормил детей и побежал в больницу. Педиатр осмотрел их и улыбнулся: “Здоровы, только недоедают. Кормите получше и не мёрзните.” Иван кивнул сердце переполняла благодарность.
Но через
