Бывают в жизни моменты, когда терпение заканчивается резко, как обрыв нитки. У меня это случилось в самый обычный вечер, когда я жарила картошку на кухне нашей хрущёвки.
День выдался тяжёлым начальник на работе выжал все соки, а тут ещё звонок от Артёма: «Лиз, мама заедет, она в центре была». Ну да, конечно. Когда Анна Васильевна просто «заезжала»? Всегда в самый неудобный момент, когда я еле ноги волочу после смены.
Стою у плиты, лопаткой ворочаю картошку. В висках стучит, ноги ноют от каблуков, а в голове одна мысль: хоть бы час тишины. Но нет.
Лиза! раздаётся с порога. Ты где?
Вот и она. Даже не оборачиваюсь знаю, сейчас зашуршит своими «парадными» туфлями по коридору, заглянет на кухню
А, вот ты где, Анна Васильевна устраивается за стол, достаёт телефон. Чай мне налей да бутерброд сделай. Устала я сегодня.
Я замираю. В голове будто щёлкнуло. Три года. Три года я слышу эти приказы: «принеси», «подай», «сделай». Как будто я не жена её сына, а прислуга, которой забыли заплатить.
Чайник на плите, говорю ровно. Хлеб в шкафу.
Тишина. Такая густая, что кажется, её можно порезать. Вижу, как свекровь медленно поднимает голову, глаза сужаются.
Ты что это себе позволяешь? голос ледяной.
Выключаю газ, вытираю руки полотенцем тем самым, с ромашками, что она подарила нам на новоселье. «Для уюта», сказала тогда. Поворачиваюсь.
Я позволяю себе быть человеком, а не служанкой. Если вам что-то нужно просите, а не приказывайте.
И тут, как по сценарию, в кухню входит Артём. Застывает, глаза бегают от меня к матери. Ну конечно, он всегда боялся ссор, как огня.
Артёмушка! взвивается Анна Васильевна. Ты посмотри, как твоя жена разговаривает! Я всего лишь чаю попросила
Не даю ей договорить. Смотрю на мужа:
Ты сам-то меня уважаешь?
В кухне повисает тишина. На плите остывает картошка, за окном гудят трамваи, а мы трое стоим, будто в дурном спектакле. И вдруг странное спокойствие. Будто гора с плеч. Надоело. Надоело быть удобной, безропотной, невидимой. Артём смотрит на меня, и вижу: шокирован. Впервые за семь лет его тихая Лиза показала характер.
После той сцены прошла неделя. Неделя ледяного молчания: свекровь вздыхала, проходя мимо, Артём метался между двух огней. А я впервые дышала полной грудью.
В тот вечер я сидела в старом кресле единственном, что Артём забрал из родительского дома после смерти отца. Анна Васильевна тогда скандалила: «Как ты смеешь память из дома выносить!» Но я-то знала она просто не хотела отпускать сына.
Пыталась читать, но мысли возвращались к одному: почему так сложно? Почему нельзя жить своей жизнью?
Лиз Артём стоял в дверях, взъерошенный, с тенью в глазах. Мой мальчик, так и не ставший мужчиной.
Ты чего не спишь? спросила я, откладывая книгу.
Да вот думаю.
О чём?
Он сел на диван, разглядывая свои руки.
Мама говорит, ты холодная стала.
Давай без мамы, перебила я. Артём, ты помнишь, за что я тебя полюбила?
Ну он растерялся.
За то, что ты был смелым. Сам предложение сделал, хоть мама была против. А теперь что? Теперь она решает, как нам жить? Я не хочу быть прислугой, Артём. Я хочу быть женой.
В комнате тикали часы ещё один «подарок» свекрови.
Если для тебя жена это бесплатная кухарка, может, нам нужно подумать
Он дёрнулся, словно от удара:
Ты что, хочешь развода?
Нет, покачала головой я. Я хочу, чтобы ты наконец вырос.
Он молчал долго. Потом вдруг спросил:
Помнишь, как мы познакомились?
В парке. Ты с Барсиком гулял.
Ага. Он тебя с ног сбил, а ты рассмеялась. Ты всегда была сильной. А я он посмотрел на меня, я этим пользовался, да?
Что-то дрогнуло во мне. В его глазах впервые за годы я увидела понимание.
Нам нужно что-то решать, прошептала я.
Утро началось необычно. Я проснулась от солнца забыла закрыть шторы. Артёма рядом не было, но с кухни доносился шум. Странно, он же обычно спит до обеда
На кухне Анна Васильевна собирала чемодан. Артём складывал в него банки с огурцами, свёртки
Я вызвал маме такси, сказал он, не глядя на меня.
Свекровь поджала губы.
Сынок, может, передумаешь? Я ведь для твоего же блага
Мам, он поднял голову, я тебя люблю. Но моя семья это Лиза и я.
Она хотела возразить, но сжала губы. Может, впервые увидела в сыне того самого упрямого мальчишку, которого когда-то знала.
Когда такси уехало, я стояла у окна. На душе было не радость, не грусть покой.
Кофе будешь? Артём неловко держал турку.
Ты же ненавидишь варить кофе, удивилась я.
Научусь, пожал он плечами.
И тут я поняла: вот он, момент, когда мальчик становится мужчиной. Не когда женится, а когда берёт ответственность за свою жизнь.
А сырники научишь делать? вдруг спросил он. А то я как чужой только ем
Я рассмеялась, обняла его сзади. От него пахло кофе, моим шампунем и свободой. Да, свобода пахнет именно так когда двое наконец-то становятся семьёй.
Научу, прошептала я.
А потом мы пили кофе, и я показывала, как месить тесто. Первые сырники подгорели, но были самыми вкусными. Потому что это были наши сырники. Наша семья.
И знаете что? В тот момент я даже поблагодарила Анну Васильевну в душе. Если бы не её командный тон, если бы не тот вечер на кухне Может, мы так и остались бы маменькиным сынком и его тенью. А теперь у нас есть шанс.
Говорят, счастье любит
