В этом захолустном городке, затерянном на краю света, будто последняя соринка на карте, время текло не по минутам, а по временам года. Оно замирало в лютые морозы, оттаивало с хлюпаньем весной, лениво дремало в летний зной и грустило осенними дождями. В этом медленном течении тонула жизнь Анны, которую все звали просто Аней.
Ане было тридцать два года, и вся её жизнь казалась безнадёжно застывшей в тени её собственного тела. Она весила сто тридцать килограммов, и это был не просто вес это была крепость из плоти, усталости и тихого отчаяния. Иногда ей казалось, что причина кроется внутри, в болезни или нарушении обмена веществ, но ехать к врачам в областной центр было делом немыслимым дорого, далеко и, скорее всего, бесполезно.
Работала она нянечкой в детском саду «Ромашка». Её дни наполняли запахи манной каши, детской присыпки и вечно мокрых полов. Её большие, ласковые руки умели утешить плачущего малыша, заправить десяток кроваток и вытереть лужу так, чтобы ребёнок не чувствовал себя виноватым. Дети её обожали, тянулись к её мягкости и спокойствию. Но их восторженные взгляды слабая плата за то одиночество, что ждало её за воротами садика.
Жила Аня в старом бараке, доставшемся ей от матери женщины, похоронившей все мечты в этих облупившихся стенах. Отца она не помнила тот исчез ещё в её детстве, оставив лишь пожелтевшую фотографию.
Быт её был суров: ледяная вода из ржавого крана, уличный туалет, похожий зимой на ледяную пещеру, и душная жара летом. Но главной мучительницей была печка. Каждую зиму она пожирала две машины дров, вытягивая из скромной зарплаты последние рубли. Аня часто сидела перед огнём, глядя, как пламя пожирает не только поленья, но и её годы, её силы, её будущее.
И вот однажды вечером, когда серые сумерки наполняли комнату тоской, случилось чудо. Не громкое, не яркое, а тихое, поскрипывающее, как шаги соседки Марфы, которая вдруг постучала в её дверь.
Марфа, уборщица из местной больницы, с лицом, изрезанным морщинами, протянула две хрустящие купюры.
Ань, прости, ради Бога. Держи. Две тысячи. Не давались они мне, прости, бормотала она, суя деньги в руку.
Аня лишь удивлённо смотрела на них этот долг она мысленно списала два года назад.
Да ладно, Марфушка, ну чего ты Не стоило беспокоиться.
Стоило! горячо перебила соседка. Теперь я при деньгах! Слушай сюда
И, понизив голос, словно сообщая государственную тайну, Марфа поведала невероятную историю. О том, как в их городок приехали узбеки. Как один из них, увидев её с метлой, предложил странный заработок пятнадцать тысяч рублей.
Паспорт им, вишь, нужен, срочно. Вот и ездят по таким дырам, ищут невест. Фиктивных, для брака. Вчера меня расписали. Не знаю, как они там в ЗАГСе договариваются, но всё быстро. Мой, Алишер, сейчас у меня сидит, а ночью уедет. Моя дочь Катька тоже согласилась ей куртку новую купить. А ты чего? Шанс-то какой! Деньги нужны? Нужны. А замуж тебя кто возьмёт?
Последняя фраза прозвучала не со зла, а с горькой прямотой. И Аня, почувствовав знакомый укол под сердцем, подумала лишь секунду. Соседка была права. Настоящего замужества ей не светило. А тут деньги. Целых пятнадцать тысяч. На них можно купить дров, переклеить обои, чтобы эти выцветшие стены перестали давить.
Ладно, тихо сказала Аня. Я согласна.
На следующий день Марфа привела «жениха». Аня, открыв дверь, ахнула и попятилась, желая скрыть свою массивную фигуру. Перед ней стоял юноша. Высокий, худощавый, с тёмными грустными глазами.
Боже, да он же мальчишка! вырвалось у неё.
Юноша выпрямился.
Мне двадцать три, сказал он чётко, почти без акцента, лишь с лёгким напевным оттенком.
Ну вот, засуетилась Марфа. Мой-то на десять лет младше, а у вас разница пустяк девять лет. Мужик в самом расцвете!
В ЗАГСе, однако, сразу расписывать не захотели. Чиновница в строгом костюме окинула их подозрительным взглядом и объявила, что по закону положен месяц ожидания.
Узбеки уехали им нужно было работать. Но перед отъездом Рашид так звали юношу попросил у Ани телефон.
Тоскливо в чужом городе, пояснил он, и в его глазах она увидела знакомую тоску.
Он начал звонить. Каждый вечер. Сначала коротко, неловко. Потом разговоры становились длиннее. Рашид оказался удивительным собеседником. Он рассказывал о своих горах, о матери, которую обожал, о том, как приехал в Россию, чтобы помочь семье. Расспрашивал Аню о её жизни, о детях в садике, и она, к своему удивлению, рассказывала. Не жаловалась, а говорила о смешных случаях, о весенней земле, о своём доме. Иногда она ловила себя на том, что смеётся в трубку звонко, по-девичьи, забыв о годах и весе.
Через месяц Рашид вернулся. Аня, надевая своё единственное нарядное платье, чувствовала странное волнение. В ЗАГСе церемония прошла быстро, для чиновников буднично, для неё как вспышка.
После Рашид проводил её домой. Войдя, он торжественно вручил конверт с деньгами. Аня взяла его, ощущая тяжесть своего решения. А потом он достал бархатную коробочку. В ней лежала изящная золотая цепочка.
Это тебе, сказал он тихо. Хотел кольцо, но не знал размер. Я хочу остаться. Хочу, чтобы ты стала моей женой по-настоящему.
Аня замерла.
За этот месяц я услышал твою душу, продолжал он, и глаза его горели. Она добрая, как у моей матери. Я тебя полюбил, Анна. Позволь мне остаться.
Это было не предложение фиктивного брака. Это было признание.
Рашид уехал, но теперь это было начало ожидания. Он работал в Москве, но каждые выходные приезжал. А когда Аня узнала, что ждёт ребёнка, он продал свою долю в деле, купил подержан
