Никто не хозяин
Владимир всегда просыпается сам, аккурат в половине седьмого, безо всяких будильников. Квартира молчит только тихонько гудит холодильник на кухне. Он лежит чуть-чуть, дышит этим ранним беззвучием, потом тянется за очками на подоконник. За окном всё ещё полутёмно; редкие машины едут куда-то по мокрому питерскому асфальту.
Когда-то в это время он уже собирался на работу: поднимался, брёл в ванную, слушал, как за стенкой соседка баба Зоя включает своё вечно шипящее радио. Теперь радио всё так же трещало за стеной, а у Владимира оставались только мысли: что ему нынче делать? Он три года как на пенсии формально, а по привычке всё сверяет с расписанием.
Выбрался из постели, натянул старые спортивки, поплёлся на кухню. Вскипятил чайник, нарезал кусочек вчерашнего чёрного хлеба. Пока вода шумела, подошёл к окну: седьмой этаж, обычная панелька, во дворе детская площадка и его старенькая “Лада” стоит под окном, припорошённая дорожной пылью, совсем одинокая. Мелькнула мысль: нужно бы в гараж заехать, проверить после зимы не протекает ли крыша.
Гараж ему достался ещё в советское время в гаражном кооперативе на Приморском, ехать три остановки на автобусе. В былые времена проводил там все субботы напролёт: что-нибудь чинил, масло менял, с мужиками на лавочке спорил какова нынче цена бензина и что нового у “Зенита”. Сейчас всё проще: шиномонтажи на каждом углу, сервис любой каприз исполнит, магазин вообще в телефоне. А гараж бросить рука не поднялась там его сокровища: инструменты, доски, нужные коробки и канистры, целое его “богатство”, как он любит говорить.
А ещё есть его дача домик в садоводстве под Ломоносовом. Деревяшка старая, с узеньким крыльцом, две тесные комнаты, крохотная кухонька. Если зажмуриться, будто опять слышит, как по крыше шелестит дождь, как пол поскрипывает. Эту дачу тёща с тестем оставили им с Ольгой женою добрые двадцать пять лет назад. Детвора тогда малая была, каждые выходные все вместе туда уезжали. Колупались на грядках, жарили картошку, слушали “Радио Шансон” на старом магнитоффоне.
Ольги нет уже четвертый год. Дети выросли, поразлетались: у сына с женой своя квартира, хозяйство, у дочки работа, муж. А у Владимира осталась только привычка к этим трём местам квартира, дача, гараж. Всё как гирьки на весах: пока они на своих местах и жизнь по-прежнему.
Чайник зашумел. Владимир заварил себе крепкий чёрный, нарезал бутерброд. На соседнем стуле аккуратно свёрнут вчерашний свитер. Он ел и думал о том, как вчера вечером собрались всей семьёй.
Приезжали дети. Сын Саша с женой Ириной и маленьким сыном внуком Димой. Дочери Анастасии с мужем удалось вырваться с работы. Все собрались за столом, чаёвничали, обсуждали отпуска, и как обычно, разговор крутнулся к деньгам.
Саша снова завёл, что тяжело платить ипотеку проценты всё выше, дочка сетовала, что денег не хватает: садик, кружки, одежда. Владимир кивал, слушал сам ведь помнит, как они с Ольгой когда-то рубль на двоих пересчитывали. Правда, у них тогда не было ни своей дачи, ни гаража только мечты да съёмная комнатка.
А потом Саша, долго мявшись, спросил:
Пап, мы с Ирой тут подумали С Настей тоже советовались. Может, а надо тебе уже гараж или дачу держать? Всё равно почти не ездишь.
Владимир в ответ отшутился анекдот какой-то рассказал, увёл тему. Но ночью долго не мог уснуть, прокручивал эти слова. “Не ездишь всё равно”
Он допил чай, прислушался в тишине было чуть больше восьми. И решил: сегодня на дачу. Проверить, как там после зимы. И, может, самому себе что-то доказать.
Тепло оделся, положил в карман ключи от гаража и дачи. Перед выходом задержался в узком коридорчике, посмотрел на себя в зеркало: седина на висках, глаза усталые, но усталость эта спокойная, мужская. Не старик ещё. Он выровнял воротник и вышел.
В гараж заехал первым делом надо было инструментов набрать. Замок, как всегда, скрипнул, дверь открылась с трудом, как будто жаловалась. Внутри привычно пахло бензином и железом. По полкам банки с болтами, коробки с какими-то шлангами, старые кассеты “Арии” с надписью “лето 98”. Под потолком паутина.
Владимир искал глазами вот домкрат для самой первой своей машины. А здесь аккуратно сложенные доски, всё собирался же смастерить скамейку для дачи, так и не собрался. Просто лежат, ждут своего часа.
Взял ящик с инструментом, пару канистр, закрыл гараж и поехал дальше по просёлочной дороге.
Два часа за город, снег ещё местами чёрный от пыли. Садоводство сонное, первые люди на участках, сторожиха у ворот узнала его, махнула рукой. Никто не спешит, надоедать не лезет.
Дачу встречает всё та же тишина. Деревянный забор перекосился, калитка еле на петлях держится. По прошлогодним листьям прошёл к крыльцу. Внутри пахнет затклостью и деревом всегда так после зимы. Открыл окна, выпустил свежий воздух. Сбросил с кровати покрывало, отряхнул.
В кухоньке нашёл старую алюминиевую кастрюлю в ней когда-то варили вишнёвый компот. На гвозде висит в связке ключ от сарая. В детской всё по-прежнему: двухъярусная кровать, плюшевый медведь одно ухо на чёрной изоленте. Он сразу вспомнил, как Саша ревел из-за этого медвежонка, а он целый вечер клеил ухо изолентой.
На участке снег почти сошёл, грядки чёрные, земля влажная, по углам ржавый мангал врастает в землю. Всё это как хроника жизни. Тут когда-то вместе с Ольгой до ночи сидели на крылечке, резали огурцы, слушали, как за забором соседи смеются.
Владимир вздохнул. Начал села: убрал мусор с дорожки, прибил доску на крыльце, что расшаталась. Проверил крышу сарая. Вынес во двор пластиковый стул, который на всякий случай прятал прошлой осенью. Сел греет солнышко, уже совсем по-весеннему.
Достал телефон. Саша вчера звонил, Настя в мессенджер писала: “Пап, давай спокойно всё обсудим, мы же не против дачи, просто надо разумно”. “Разумно” всё чаще звучит. Разумно не держать зазря, не вваливать деньги и силы, если можешь передать молодым. Разумно помочь детям.
Он всё понимает. Вот сижу тут, слушаю, как соседский шпиц затявкал, с крыши капает талая вода и вдруг все рассуждения про выгоду отступают. Здесь не про деньги и не про расчёт.
Он поднялся, ещё раз обошёл участок, захлопнул дверь, навесил тяжёлый замок. Поехал обратно в город.
К обеду был дома. В прихожей бросил сумку с инструментами, в кухне включил чайник тут заметил записку на столе: “Пап, вечером заскочим, поболтаем. Н.”
Он сел за стол, положил ладони на тёплую доску. Значит, сегодня. Сегодня поговорят по-настоящему, не переводя разговор на шутки.
Вечером все собрались: Саша с женой, и Настя приехала внука оставили у бабушки Иры. Владимир открыл дверь: сын по старой привычке повесил куртку и ботинки аккуратно поставил, словно всё ещё мальчишка.
Сели на кухне. Поставил Владимир чайник, выложил печенье, конфеты, но никто не берёт. Сначала тихо переговариваются о жизни, о пробках, о внуке.
Потом Настя взглянула на брата, Саша кивнул и она сказала мягко:
Пап, давай по-серьёзному поговорим. Мы тебя не хотим давить просто всем нам пора определиться.
Владимир почувствовал, как внутри заныло. Кивнул:
Говорите, слушаю.
Саша начал:
Пап, у тебя квартира, дача и гараж. Квартиру мы не трогаем это твоё. Но дача ты же сам говорил: тяжело, грядки, крыша, забор. Денег каждый год вваливаешь.
Сегодня был там, тихо говорит Владимир. Всё нормально.
Пока нормально, вставилась Ирина, жена сына. А через пять лет? Через десять? Прости, пап, но мы не молодеем, и ты тоже. Нам надо это учитывать.
Он с трудом сдержал раздражение. Было больно слушать, как о тебе говорят будто ты только дата в паспорте.
Настя включилась мягче:
Пап, мы не просим все бросить. Просто если продать дачу и гараж, часть денег тебе чтобы спокойно жил, а часть мы с Сашей на выплату ипотеки пустили бы. Ты же всегда хотел нам с Настей помочь.
Он правда говорил. Вначале, когда ещё подрабатывал, думал, что долго ещё будет крепок. Сейчас всё по-другому.
Я и так помогаю, бесцветно выдавил он. Иногда внука забираю, продукты покупаю.
Саша чуть улыбнулся:
Пап, ну не обижайся. Мы небрато но нам бы сейчас существеннее, чтоб был старт, и не по мелочи.
Слово “имущество” повисло над столом, постороннее, холодное. Владимир проводил пальцем по чашке. Для детей имущество, для него жизнь.
Для вас это недвижимость, сказал тихо. А для меня память. Я этот гараж с отцом строил. Дача… там вы выросли.
Настя отвела взгляд. Саша замолчал, а потом чуть смягчился:
Пап, мы это понимаем. Но ведь ты правда редко бываешь на даче. Оно всё стоит. Ты не вывезешь.
Я сегодня был, повторил Владимир. Всё цело.
Да, а до этого когда? Осенью? Саша криво усмехнулся.
Владимир смотрел в окно: там фонари во дворе, знакомые за двадцать лет. Из кухни слышен тик-так часов.
А если я решу не продавать? вдруг спросил он, не поворачиваясь.
Немая пауза.
Пап, твоя земля тебе решать, Настя кивнула. Но и ты пойми мы волнуемся и за тебя, и за себя.
Сил стало меньше, согласился он. Но я ещё сам принимаю решения о своей жизни.
Саша глубоко вздохнул:
Мы не хотим ругаться. Но ты живёшь прошлым, а мы не знаем, как потом с этим разбираться, если что. Ну заболеешь вдруг… Кто будет ездить, кто за всем этим смотреть?
Владимир почувствовал укол вины об этом он и сам часто думал. Всех бы только не перетруждать потом…
Вернулся к столу.
А если… начал, а если оформить дачу на вас, а я пока буду ездить как раньше? А потом как решите.
Саша и Настя переглянулись. Ирина поджала губы:
Пап, нам всё равно придётся этим заниматься. Ты не вечный, мы заняты.
Не прошу ездить, отмахнулся он. До последнего буду сам. Потом уж сами продадите.
Предлагает компромисс: для себя место держит, для детей без лишних хлопот потом.
Настя задумалась.
Это вариант, сказала она наконец. Но мы туда редко будем ездить. Знаешь, мы тут вообще о переезде задумались подальше, где жильё и работа проще.
Саша удивлённо на сестру посмотрел:
Ого, ты не говорила…
Мы только прикидываем, сразу отмахнулась Настя. Просто дача для нас ничего не значит…
Владимир отметил это слово “значит”. Для него будущего нет без этих мест, для них оно где-то совсем в другом городе, в чужих квартирах…
Ещё двадцать минут разводили споры: они приводят цифры и прогнозы, он упрямится в своих воспоминаниях. Саша устал, говорит жёстче, чем обычно:
Пап, ты не будешь вечно вскопывать эти грядки. Когда не сможешь дом с гниёт? Мы раз в год будем смотреть на руины?
Владимир даже разозлился.
Для тебя это руины? Там твоё детство.
Было, ровно ответил сын. Всё меняется, у меня теперь другие заботы.
Настя пыталась сгладить:
Саша, ну…
Но спор уже нельзя сгладить: разный язык поколений. Для него место жизни, для них только адрес с обязательствами.
Владимир встал.
Ладно. Мне надо подумать. Не сегодня, не завтра. Нужно время.
Пап, начала Настя, но нам нельзя долго тянуть, платёж скоро…
Понимаю, перебил он. Но и вы поймите: это не табуретку продать.
Все замолчали. Попрощались долго, неуютно. Настя прижалась к нему, шепнула: “Мы же за тебя… Просто страшно”.
Он только кивнул.
Дверь за ними захлопнулась, и в квартире стало необычайно тихо. Владимир сел на кухне, смотрел на чашки и вдруг почувствовал, что очень устал.
Сидел, ничего не делая, давно, пока совсем не стемнело. Потом встал, достал из шкафа папку с документами: паспорт, свидетельства на дачу и гараж. Листал, на плане участка провёл пальцем по нарисованным грядкам как будто по живым.
На следующий день отправился в гараж. Хотел чем-то занять руки: разбирал коробки, перебирал инструменты, выносил сломанное железо, выбрасывал ненужные болты.
Заглянул сосед старый Серёга, чуть постарше, тоже вечно возится в своём гараже.
Ну, выбрасываешь добро? спрашивает.
Да вот, хмыкнул Владимир, порядок навожу. Думаю, что на самом деле мне ещё нужно.
Вот и молодец. Я свою коробку продал сыну на новый Логан добавил. Теперь без гаража, зато пацан доволен!
Владимир молча кивнул вроде всё правильно, по-деловому. Сосед ушёл. А он остался и вертел в руке тяжёлый ключ, отполированная ручка. Когда-то вместе с Сашкой ещё мальчишка крутили эти гайки. Казалось, что всегда будут вместе, будет этот общий мужской язык… А теперь разговор обрывается.
Вечером он долго смотрел на бумаги, потом позвонил дочери:
Настя, я решил. Дачу оформим на вас с Сашей. Но продавать пока не будем. Я там поживу, сколько смогу. Потом решайте сами.
Пап, Настя осторожно, ты точно уверен?
Да, уверен, солгал он и себе, и ей но иначе не мог.
Тогда завтра обсудим, как всё оформить…
Положил трубку. Было тихо, непривычно даже спокойно и пусто. Как будто принял решение, которое рано или поздно всё равно бы принял.
Через неделю с детьми сходили к нотариусу. Оформили дарение поровну. Владимир подписывал, рука слегка дрожала, но сдержался. Нотариус чётко объясняла, что где ставить подпись, какие бумаги потом забирать. Дети благодарили.
Пап, спасибо очень выручил, говорил Саша.
Он только кивал: понимал выручает не только он их, но они его выручают от беспокойства о “потом”. Теперь это “потом” на бумагах.
Гараж оставил себе “без базара”. Дети осторожно намекали: может, и его продать? он отказался. Для души гараж нужен, чтобы не сидеть кипеть дома, не смотреть бесконечные сериалы. К этому они уже отнеслись с пониманием.
Вовне мало что изменилось. Все те же привычки: квартира, поездки на дачу теперь он там как бы в гостях, но с двумя комплектами ключей. Никто ему не мешает ездит, когда захочет.
В первый раз после оформления поехал один, в тёплый апрельский день. По трещащей грунтовке ехал и думал: теперь дом не его, вроде чужой. Но открыл калитку, вошёл и ушло тревожное чувство, всё привычно: то же крыльцо, та же полка медвежонка…
Сел на табурете у окна. Солнечный луч освещает пыль на подоконнике. Владимир гладит дерево ладонью, помнит каждую царапину.
Думает о детях: как живут в своих льготных ипотечных квартирах, считают копейки, строят планы на десятилетия. Его планы короче не на года, а на весны и осени. Главное дотянуть до нового сезона, перекопать грядки ещё раз, посидеть на крылечке.
Понимает: придёт время, дети продадут дачу. Когда совсем станет не по силам ездить, конечно скажут держать пустой дом глупо. Не осудишь.
Но сейчас дом стоит. Крыша цела. В сарае лопаты, первые ростки вылезли на грядках. Он всё ещё может копать, таскать ящики, чинить забор.
Владимир вышел на улицу, обошёл дом, посмотрел на огород: у соседей кто-то роется в парнике, бельё сушится на верёвке. Жизнь продолжается.
Вдруг понял: боится не дачу потерять, а самому стать никому не нужным. Эти места словно доказательство самому себе, что он ещё нужен, ещё что-то может делать.
Теперь это доказательство хрупкое и лёгкое. Документы говорят одно, чувство другое. Сидя на крыльце, понял: не всё решают бумаги.
Налил себе чаю из термоса. Глоток был терпковатый, трудно, но уже не горько. Решение принято. Он детей избавил от будущих забот, а себе оставил право быть в этих стенах пока память жива.
Глянул на замок, на старый ключ в ладони. Кто-нибудь потом будет отпирать этот замок, не зная, сколько тут осталось его жизни…
От этого грустно, но и спокойно. Всё в мире меняется, вещи переходят из рук в руки. Главное успеть пожить в своих любимых уголках, пока ты, хоть и не по бумажке, хозяин.
Допил чай, поднялся. Пошёл к сараю взять лопату. Хотелось хотя бы одну грядку перекопать, для себя, не для наследников. Просто, чтобы руки помнили землю.
Воткнул лопату, надавил земля подсдалась. Первый пласт перевернулся, запах сырой чернозёмной земли ударил в нос.
Работал медленно: спина ноет, руки гудят. Но с каждым движением становилось легче как будто выкапываешь свои тревоги и страхи.
К вечеру сел на крылечко, вытер лоб. Огород ровный, земля перетряхнута, небо розовеет, где-то крикнула птица.
Огляделся. Здесь всё своё. Завтра, через год что будет, не знает. Сейчас он точно на своём месте.
Вошёл в дом, выключил свет, закрыл дверь. На крыльце задержался на мгновение, прислушавшись к весенней тишине. Повернул ключ в старом замке щёлкнул металл.
Спрятал ключ в карман и пошёл к машине, обходя только что вспаханную грядку.
