Устал от тёщи и жены
В тот вечер ко мне заглянул самый молчаливый и выносливый мужик нашей деревни Степан Михайлович Иванов. Есть такие люди крепкие, будто из дуба выструганные: плечи широкие, руки будто грабли, пальцы в мозолях, а в глазах спокойствие, как у озера, что дремлет под инеем. Про таких в деревне говорят: «Держись за него, и в бурю не унесёт». Степан ни жалоб, ни громких слов никогда не знал. Что горе, что радость всё молча несёт. Если где крыша протекла, у кого огород перекапывать – он всегда первый, но без слов, без лишней спеси. Сделает дело, кивнёт и уйдёт, будто его и не было.
И вот порог моего медпункта дрогнул вошёл Степан. Замёрзший, сырой с потолка капает, по галошам грязь вперемешку со снегом. На голове мятая ушанка, всю дорогу её перекручивал в руках, не поднимая взгляда. Спина согнута, плечи опущены, будто на него весь мир навалился. Сердце у меня сжалось.
Проходи, Стёпа, чего мёрзнешь, тихонько сказала я, ставя чайник на плиту. Знала не всю хворь таблеткой лечить можно, иной раз чайком с малиной душу греют.
Он сел на самую кромку кушетки, рук не отпускает, чая ждет, а в комнате только часы глухо отбивают секунды тик, так… И это его молчание давило сильней любого рыдания, висело в воздухе, как морозный пар. Я сунула ему в ладони стакан горячего чая пальцы у него холодные, чуть ли не синие. Зажал стакан, приподнял ко рту, а руки трясутся, чай через край и тут я увидела: с его щеки, заросшей щетиной, скатилась тяжёлая мужская слеза. За ней вторая, третья. Он не всхлипывал, не выл, а просто сидел, и слёзы, горячие, текли беззвучно.
Ухожу я, Марья Ивановна, выдохнул тихо, едва слышно. Всё, не могу больше… Сил моих нет.
Я присядела рядом, ладонь свою шершавую на его руку положила. Он вздрогнул, но не отстранился.
Куда ж уходишь, Стёпа?
От своих баб, глухо буркнул он. От жены своей, Людмилы, от тёщи Анны Сергеевны. Съели меня, загрызли. Чего не сделаю всё не так. Сварю суп «солёный, картошка крупно порезана». Прикручу полку «криво, все мужики как мужики, а ты что за напасть!». Грядку скопаю «неглубоко, сорняк остался»… И так каждый день, годами. Ни слова доброго, ни взгляда ласкового. Один упрёк, зуд да обиды.
Он замолчал, отпил чая.
Я ведь, Марья Ивановна, простой мужик. Понимаю, Людмила с утра до ночи на молочной ферме тянет, устает, злится. Тёща больная, ноги крутит, сиднем сидит, злющая до невозможности. Я всё понимаю, терплю, как умею. Встаю до зари печь растопить, воды принести, скотину проверить потом на работу. С вечера, едва домой вернусь, снова упрёки, ругань сплошная. Говорить нельзя крик, помолчишь подозрения: «Что затеял, что молчишь?». Душа, ведь она тоже изнашивается…
Он смотрел на огонь в печи, будто там искал ответ. Словно многолетняя плотина в нём лопнула: рассказал, как неделями с ним не говорят, как банку меда прячут, как на день рождения купил Людмиле тёплый платок премию потратил, а она швырнула: «Лучше бы сапоги купил, срамота голыми ногами!».
Смотрю я на этого богатыря, а передо мной сломленный, опустившийся человек, жалко стало до слёз.
Я ведь этот дом сам строил, шёпотом говорит. Думал, семья, тепло… А стал он клеткой, в которой вороны сидят: только каркают. Сегодня тёща опять с утра: «Дверь хлопает, спать не даёт! Мужик не мужик, одно недоразумение!». Взял я топор починить петлю, встал под яблоню… И такая чёрная мысль чуть не пошёл туда, на сук. Еле отогнал Бросил кусок хлеба в котомку и к тебе. Пережду ночь, утром на станцию и пойду, куда угодно. Пусть сами выживают может, вспомнят когда хорошее слово, когда не станет поздно.
Тут я поняла дело плохо, душа его истощена, нельзя отпускать
Так, Иванов, строго сказала я. Прекрати реветь. Тебе уходить не мужское дело, а ты подумал, кто о них заботиться будет? Людмила одна справится? Тёща твоя кому нужна? Ты за них в ответе.
А за меня кто, Марья Ивановна? усмехнулся горько. Меня кто пожалеет?
Я пожалею, твёрдо сказала я. Лечить тебя буду. У тебя болезнь душа износилась. И лечение одно: слушай меня! Сейчас идёшь домой, молча. Что бы ни говорили молчи. Не смотри в глаза. Укладывайся спать, отворачивайся к стенке. Завтра я сама приду, и никуда ты не уйдёшь. Запомнил?
Он не сразу поверил, но в глазах промелькнула надежда пусть крохотная. Допил, кивнул, вышел в ночь. А я долго сидела у печки, думала: какое ж я лекарство, если самое главное лекарство доброе слово, люди друг другу жалеют.
Утром на рассвете я уже стучалась к ним. Открыла Людмила злая, невыспавшаяся.
Чего вам нужно, Марья Ивановна, ни свет ни заря?
Ко Степану, посмотреть его, сказала я и зашла.
Холод, хмуро в избе. Анна Сергеевна на лавке, в шали, смотрит в упор. Степан, как велела, лежит к стенке.
Чего ему делать? Здоров, как бык, валяется, ворчит тёща.
Я до лба дотронулась, послушала, а глазам видно всё. В его взгляде мука, лицо камень.
Выпрямилась, сурово посмотрела на обеих.
Дела ваши плохи, девчонки. Сердце у Степана как тугая струна: чуть тронь лопнет, и останетесь одни.
Людмила удивлена, тёща не верит.
Что вы выдумываете, Марья Ивановна, фыркнула тёща. Вчера дрова колол до пота!
Вчера, отрубила я, а сегодня край. Доконали вы его, придирками, обидами своими. Он не кремень, душа его сейчас болит невыразимо! Вот мой рецепт: полный покой, никакой работы, только лежать. Тишина! Ни слова кривого, только забота. Кормить с ложечки бульоном, укутывать, как младенца. Иначе в больницу его, а оттуда не все возвращаются…
Страх высветился в их глазах сильный, липкий. Они вдруг поняли: без него, как без стен, всё рухнет, и остались бы ни с чем.
Людмила подошла к кровати, робко коснулась его плеча. Анна Сергеевна промолчала, отвела глаза.
Ушла я, оставив их с новыми мыслями.
В последующие дни, как потом Степан рассказывал, в доме воцарилась тишина. Все ходили на цыпочках. Людмила тихо ставила на тумбочку суп, уходила. Тёща его крестила исподтишка. Крики исчезли.
Потом лёд начал таять. Однажды утром Степан проснулся от запаха печёных яблок с корицей у него с детства любимое лакомство. Оглянулся Людмила сидит рядом, чистит яблоко. Увидев, что он не спит, тихо-тихо говорит:
Кушай, Стёпа, горячие ещё…
В её глазах впервые за много лет увидел заботу. Неловкую, искреннюю.
Через день Анна Сергеевна сунула шерстяные носки:
Одень, ноги не застуди, буркнула, но без злости.
Степан лежал, смотрел в потолок впервые за столько лет почувствовал себя нужным. Не как силач, не добытчиком, а просто человеком.
Прошла неделя захожу: в избе тепло, хлеб пахнет. Степан сидит за столом, улыбается, Людмила наливает молоко, тёща подвигает пироги. В доме нет ни криков, ни холода прежнего. Лишь тёплая, настоящая семья.
Степан посмотрел на меня в глазах светлая благодарность и спокойствие. Людмила тоже улыбнулась крадучись, а тёща потихоньку вытерла слезу уголком платка.
Больше их не лечила. Они сами друг друга полечили: не стали образцом с картинки, но ссоры стали тише, после ворчания Людмила гладила Степана по плечу, тёща заваривала малиновый чай. Стали видеть друг в друге не только недостатки, а родного и усталого человека.
Порой, проходя мимо их дома, вижу: вечером втроём сидят на завалинке, Степан строгает ложки, женщины щёлкают семечки и тихонько переговариваются. И на душе светло и радостно
Вот и выходит, что самое важное счастье не в деньгах и не в словах высоких, а в простых заботах: в тепле уюта, аромате пирога, тёплых носках и уверенности ты нужен своим близким. Иногда человеку нужно испугаться потери, чтобы по-настоящему понять цену добра и близкого плеча. Так что, мои дорогие, пусть у каждого дома будет то доброе слово, которое лечит лучше любой микстуры.
