Как странный сон, на кухне россыпью лежат продукты, словно корабли, терпящие бедствие во льдах Арктики. Всё начинается с мерцающего света лампы и Вадима, который вертит в пальцах вакуумную упаковку балыка так, будто держит рублевую бумагу, тяжелую как его тревоги. Ценник светится, как маяк, и Вадим шепчет, будто боится, что мясо услышит его страх: «Полина, ты уверена, что столько нужно? Это же балык, будто мы полетим на Луну за эти деньги».
Тем временем Полина, словно автомат, высыпает на стол ворох покупок: блестящие перцы алые, как рассвет, баночка икры с крышкой цвета золота, заблудившиеся бутылки вина, тяжелый пармезан. Воздух пульсирует запахами свежего хлеба и копченостей все смешалось, словно салат «Оливье».
Юбилей у тебя, Вадим, отвечает она с голосом сны, убирая белое молоко в черный холодильник, тридцать пять лет. Друзья придут, мама пообещала явиться, как комета. Ты хочешь картошку с селедкой под шубой на праздничный стол? Я премию в рублях получила, позволь мне раз в году не стесняться.
Вадим бурчит что-то про картошку и кредит, но уносит балык на полку холодильника, словно прячет драгоценность, и тень тревоги прячется за дверцей. «Мама, думает он, опять начнет причитать: вы выбрасываете деньги в прорубь. Лучше бы на пенсию ей отложили».
Полина вздыхает, смахивает крошку с кухонного стола: «Мнение Тамары Павловны больше не компас. Главное чтобы тебе и гостям было вкусно. Я хамон искала, как будто искала забытое счастье, именно тот, что ты ел в Питере лет пять назад».
Вадим улыбается, память в нем вспыхивает, как искра.
А подготовка к празднику превращается в водоворот. Свекровь, Тамара Павловна, явится раньше всех, будто туча над домом, чтобы «помочь девочке». Эта помощь как снежный ком: она садится на царский табурет прямо по центру кухни и открывает священные наставления, недовольна каждым движением, каждым цветом. Критика льется, как мартовская метель.
Звонок раздается в два дня ровно. Дверь распахивается, и голос Тамары Павловны несется по квартире вызывая чайки: «Именинник! Сынок, дай я тебя расцелую! Худой ты наверное, опять одними макаронами живешь!»
Вадим, помогая снять кафтан, что годами пропах нафталином, пытается защищать честь кухни: «Мам, какие макароны? Полина готовит лучше всех в доме».
Тамара Павловна выдыхает, будто забыла вопрос: «Ой, не спорь. Я вижу, лицо осунулось. Здравствуй, Полина».
Плавным движением ледокола «Ленин» она входит в кухню, за ней следует объемная хозяйственная сумка черная дыра, из которой невозможно вернуться. Тамара Павловна выкладывает гостинцы: банка солёных огурцов со странным рассолом, пакет старых яблок с дачи и кулёк конфет «Аленка», которые словно пережили революцию.
Огурчики мои, без химии, объявляет она громко. А яблоки витамины без дна. Обрежете гниль на компот пойдет.
Полина смотрит на мутный рассол, пытаясь улыбнуться. «Спасибо, обязательно попробуем».
В этот момент свекровь открывает холодильник как шкатулку-дверь в другой мир. Она ищет «место», но на самом деле инспектирует содержимое, будто ищет золото.
Ого, делает открытие Тамара Павловна, икры две банки, Вадик, клад нашли? Или Полина в банк пробралась?
Вадим отвечает про премию, выкрадывая кусочек сыра с разделочной доски.
Ну конечно, поджимает губы свекровь, премию Вот у меня забор падает, а вы икорку красную ложками едите. Я человек простой, мне много не надо.
Захлопнув холодильник, Тамара Павловна занимает командный пункт, перекрывая доступ к раковине. «Посижу, отдохну, давление скачет. Но сыну помочь святое дело», вещает она.
Дальше словно ускоренная кинохроника: Полина мельтешит, нарезает, запекает, а Тамара Павловна комментирует каждый жест, будто режиссёр закулисья:
Майонеза много кладёшь вредно.
Хлеб дорогой в «Пятерочке» батон за тридцать рублей
Мясо не отбито будет резиновым!
Полина включает в голове шум электрички, не слыша ни слова.
Вечером гости собираются, шумно, с шутками, как за столом в коммуналке. Стол гнётся: буженина, рулетики из баклажанов, тарталетки с икрой, нарезка балыка изысканно и щедро.
Первый тост звучит: здоровье тебе, Вадим! Но тут Тамара Павловна берет бразды:
Сынок, помню, как родила тебя мучилась двое суток Женился ты. Ну, как получилось так получилось, главное, чтоб счастлив был. Еда не главное, конечно, Полина старалась да уж, я бы по-простому.
Она отправляет в рот кусок угря, купленного за баснословные деньги. «Обыкновенная рыба. Солёная очень. В мое время мойва была вкуснее». Но ест с аппетитом, как будто боится проиграть гонку с самим временем.
Тарталетки с икрой, сыр, балык исчезают, словно волшебство. Икра мелкая, причитает она, наверное, искусственная? Полина, покажи банку, я состав почитаю.
Полина улыбается, подливая вино гостям. Вадиму, кажется, становится жарко от смущения, но он молчит, уважая материнское слово.
Вечер катится, как колесо обозрения. Гости напирают на мясо и рыбу, шутят, вспоминают молодость. Тамара Павловна вставляет истории о жизни на пенсии и неблагодарных детях, но всё это растворяется в общем гуле.
Когда гости уходят, в квартире наступает тишина, как после снегопада. Тамара Павловна начинает сгружать посуду: «Я помогу, мне несложно. Вадим, выноси мусор, Полина, раскладывай еду по контейнерам».
Полина чувствует усталость, как если бы прошла пешком всю Садовую кольцевую. «Я лучше сама всё уберу. Давайте вызову вам такси?» предлагает она.
Какое такси? Деньги некуда девать? Доеду на автобусе, не спорь, я помогу, бурчит свекровь.
Мигрень идёт по голове, как весенний дождь. Полина умывается в ванной, чтобы хоть немного вернуться в реальность. Мысли путаются: «Нельзя оставлять её на кухне одну, вдруг моё средство для лица перепутает с моющим или переселит кастрюли».
Выходя тихо, Полина словно сама становится привидением. Она подходит к кухне и застывает.
Тамара Павловна, как катастрофа, стоит у открытого холодильника. Сумка, как бездонный мешок, уже наготове. С ловкостью жонглёра она запихивает остатки мясной нарезки балык, буженина, сырокопчёная колбаса в пакет, узел, сумка.
Контейнер с красной рыбой туда же. Торт «Наполеон», испечённый ночью, сворачивается в фольгу, нежные коржи мнутся, как забытые мечты. Пармезан летит следом. Оливки как мячик на уроке физкультуры. Почти полная бутылка коньяка подарок Вадиму тоже прячется. Магия, исчезновение, фокус, сон.
Полина замирает. Кричать или молчать? Воровать странное слово для матери мужа.
Входная дверь хлопает Вадим возвращается, свежий, как февраль.
Мам, ты готова? Я вещи не снимаю, провожу тебя.
Тамара Павловна вздрагивает, схлопывает сумку, и вдруг замечает Полину. На мгновение смущение, потом резкая самоуверенность.
Ой, Полина, ты уже вышла? Я тут прибираюсь. Вадик пришёл? Вот и прекрасно.
Сумка тяжелее, чем прошлой зимой. Вадим удивляется: «Мам, давай помогу».
Не трогай! визжит свекровь, там банки пустые, мои личные вещи. Не трогай.
Вадим растерян. Полина спокойно: «Поставьте сумку на стол».
Что? Обыск? Ты считаешь меня воришкой? Вадим, слышишь?
Полина, ты что? Вадим мечется, как на шахматной доске в цейтноте.
В этой сумке наш завтрак, обед и ужин. Рыба, за которую я отдала три тысячи рублей, балык, коньяк, торт. Всё там.
Тамара Павловна, словно щука в сети, бросается к выходу. Но сумка рвётся, и её внутренний мир, богатый самообманом, выплёскивается: колбаса скачет по полу, рыба шлёпается на тапок Вадима, фольга с тортом раскрывается, коньяк звенит, пармезан падает, конфеты разбегаются.
Тишина, как на кладбище.
Мама? спрашивает Вадим. Это что?
А что такого? отвечает она, стоя прямо. Взяла, да. Вам всё равно слишком много! Мать на пятнадцать тысяч пенсии живёт, а вы как буржуи Я заслуженный учитель, ветеран труда
Полина ждёт реакции. Чаша терпения опрокинулась.
Вадим наклоняется, поднимает с пола угря, ставит на стол. Бутылку коньяка себе.
Мам, если бы ты попросила мы сами собрали бы пакет, как всегда.
Я что, должна просить? Мать унижаться не будет!
Ты не просила, качает головой Вадим. Ты украла.
Ты меня крыса назвал?! Сердце! Валидол!
Валидол у вас в левом кармане, спокойно говорит Полина.
Эффект театра разрушается.
Вадим, собери всё в пакет. Пусть забирает.
Полина?
Пусть забирает. Подарок на юбилей. И плата за месяц без неё в этом доме.
Тамара Павловна хватается за воздух, словно карп в тазу.
Вадим сгребает еду, но коньяк оставляет: Мне нужно выпить.
Пакет матери.
Уходи. Такси через две минуты.
Выгоняете меня?
За вранье и неуважение.
Ноги моей больше не будет! кричит она, выбегая, дверь хлопает, штукатурка падает.
Полина присаживается, закрывает лицо руками, дрожит. Вадим достаёт два бокала, плескает коньяк.
Выпей, говорит он, тебе надо.
Он выглядит постаревшим, но другом.
Прости, Поль За то, что не видел раньше, позволял ей всё это. Мне стыдно, будто я сам уворовал колбасу.
Полина улыбается горько: Я купила палку сервелата и сыр специально, чтобы ей с собой дать. Она не добралась до них.
Вадим смеётся истерично.
Завтра поменяю замки. Не хочу опять видеть дом, вынесенный с потрохами, потому что «у Верки телевизор больше».
Полина смотрит на мужа впервые за годы он говорит спокойно, чётко. Наступает бездушная ясность: чашу терпения разрушила не колбаса, а отношение.
Что завтра будем есть? спрашивает она, глядя на стол.
Вадим распахивает холодильник: Одна банка икры уцелела. Яйца и молоко. Будет омлет с икрой. По-княжески.
Смех отражается от стен. Ещё остались гнилые яблоки на компот.
Нет, яблоки завтра на помойку. Вместе с огурцами в мутной воде. Хватит гуманитарной помощи.
Они долго сидят на кухне, уставшие, просветлённые. Говорят о границах, о том, что семья это они двое.
Утром запах кофе. Вадим нежно целует Полину:
Премия осталась?
Немного.
Давай в дом отдыха. Или просто в Питер, далеко отсюда. Телефоны отключим.
А мама? Она будет жаловаться по всей линии.
Пусть жалуется. А у нас свой выбор омлет с икрой.
Полина смотрит на тарелку: омлет жёлтый, икринки красные, завтрак без вины и чужих ожиданий.
Через два дня Тамара Павловна звонит. Вадим холодно кладёт телефон экраном вниз.
Не возьмёшь?
Нет. Пусть съест свою колбасу и успокоится. Через месяц, может, поговорим. А сейчас у меня жена есть, её в кино веду.
Полина улыбается, идёт одеваться. В холодильнике пустота, но в душе лёгкость, будто после долгой зимы наконец пришла весна.
