Всё началось зимним вечером, в заснеженной Москве, когда время стало крутиться не по привычному кругу, а по спирали, и казалось, что слова перекатываются по полу банкетного зала, превращаясь то в ледяные шарики, то в куски угля.
Ну что, господа! Предлагаю за именинницу! Сорок пять ягодка опять! Хотя, конечно, у нас это уже варенье из рябины, но всё равно полезно желудку! голос Олега был как гудок электровоза, перекрывая мягкую музыку, застрявшую в углах зала, где стены украшены гирляндами из прошлых десятилетий.
Гости за длинным столом перестали жевать, будто у всех внезапно палочки для еды во рту застряли. Один из бухгалтеров прыснул нервным смехом, другой потерялся в тарелке оливье, как будто там была чёрная икра. А Лена великая Елена Петровна, хозяйка торжества и этажевая в новом, только что купленном, платье цвета полярной ночи почувствовала, что её лицо уплыло куда-то в сторону, улыбка стала трещиной на фарфоре.
Олег, довольный собственной речью, как генерал на параде, осушил рюмку водки, с силой плюхнулся рядом и обхватил жену своим тяжёлым, уставшим от трудовых пятниц, плечом.
Что вы такие мрачные? Лена у меня с юмором, она знает, что к чему. Правда, Леночка? и хлопнул её по спине, как сапожник своего коня. Да экономная ты у меня. Смотри, платье это ну сколько, пять лет уже? А выглядит как новенькое!
Она знала, что это неправда. Платье ещё неделю назад висело в сумраке гардероба и пахло новыми этикетками, купленным было на её тяжёлые рубли, заработанные ночами за переводами, когда Олег спал, сопя в сторону телевизора. Но спорить на публику значит сорвать бал, привести всех к органу. Поэтому она взяла его потную ладонь и аккуратно сняла со своего плеча, отпивая воды из бокала, который, казалось, никак не мог наполниться до краёв. Где-то в груди образовалась льдинка, тяжёлая и острая, как сосулька с крыш многоэтажек.
Раньше Лена бы пошутила в ответ: «Главное чтобы ты, милый, не засох!», но сегодня внутри её будто выбили предохранители.
Вечер продолжался, как поезд, унесённый снежной метелью. Олег напивался, зазывал молодых Леночкиных коллег танцевать, рассуждал про политические заговоры и грозил кулаком со словами «бабы страну развалили!». Лена принимала цветы, благодарила за тосты, считала фужеры всё делала машинально, как матрёшка, которую кто-то заводит раз за разом. А внутри абсолютная, гулкая тишина, в которой спотыкались мужнины крики.
Домой они ехали в трамвае сквозь снег. Олег, едва сняв ботинки, направился в спальню.
Во, нормально отметили, буркнул он, снимая рубашку и расплёскивая запах перегара по квартире. Слушай, твой шеф, этот Сашка, мутный тип. Смотрел на меня, как медведь на ягоды. Завидует, наверное, что ты у меня терпеливая.
Лен, минералки принеси, горло, как после шахты.
Лена стояла в прихожей напротив зеркала, где отражение было чужим: уставшие глаза, размазанная тушь, уголки губ, в которых поселилась усталость. Она сняла туфли, аккуратно поставила их рядком. Зашла на кухню, не за минералкой. Она налила себе простой воды, выпила, глядя сквозь окно в далёкие огни, где зима, и шуршание шин было как странный дальний прибой.
Затем прошла мимо мужа, достала из шкафа подушку и одеяло, расстелила диван, села.
Лен, ты где там? Воды дай! донёсся голос.
Она выключила в коридоре свет, легла на диван и накрылась, как снег скрывает всё лишнее. Сон не шёл, будто на часах было не время для сна, а время для стойкой пустоты.
Мысли не гнали друг друга, не ревели о мести; внутри была только правда: это последний раз. Дальше ничего. Лимит исчерпан. Баланс обнулён.
Утро не принесло запаха кофе. Обычно Лена вставала на минут двадцать раньше, готовила мужу завтрак, гладила рубашку, собирала контейнер с обедом. Сегодня Олег сам проснулся ни запаха сырников, ни шуршания кофемолки.
Он забрёл на кухню, чешущим живот рукой. Лена уже была одета, пила остывший чай и читала новости на планшете.
Завтрака не будет? попытался он возмущённо, высматривая в холодильнике то, чего там не было.
Лена и бровью не повела. Сделала глоток, углубилась в чтение.
Лена, я к кому кричу? Ты оглохла?
Она спокойно встала, взяла сумку, проверила ключи ушла, не оглянувшись.
Ну и ладно, сказал Олег холодильнику и отрезал колбасы. Видать, ПМС. Всё равно к вечеру отойдет, любят они все это дело, драму.
Вечером, когда он вернулся, в квартире было темно и холодно. Лены нигде. Обычно она была дома. Он позвонил длинные гудки в пустоту. Разогрел вчерашние макароны, посмотрел унылое ток-шоу, лег спать, решив: устроит ей разнос потом.
Она вернулась поздно, когда он уже спал. Следующее утро та же тишина, ни завтрака, ни доброе утро, ни даже контейнера с едой. Лена молча собиралась и уходила, будто петляла во сне между мирами.
На третий день его уже стало колотить.
Прекрати молчанку! взревел Олег, когда застал жену в коридоре. Ляпнул глупость, с кем не бывает. Хотел пошутить! Выпили. Ты что, царица английская? Извини, хватит, где мои носки?
Взгляд её был ледяной, чужой, как у врача на осмотре: оценила масштаб бедствия, пожалела не смертельно. Она отвернулась и вышла.
К концу недели пространство вокруг Олега начало гнить. Рубашки скапливались комками на стуле, как прошлогодние сугробы. Готовой еды не появлялось. В холодильнике яйца, масло, но ни котлет, ни супов, ни жаркого. Горшок немытой посуды рос, как сталактит, и не уменьшался: Лена мыла только свою тарелку и вилку.
Олег начал игру на выживание: «Не помою её заест свинством, сама сдастся» нет, она только использовала свою тарелку, и его гора жила своей жизнью.
В субботу принёс он домой медовый торт и букет хризантем.
Лен, ну перестань уже, попытался мягко: торт на виду, слова складываются, как пасьянс. Давай чайку попьём?
Лена учтиво вышла из кухни, словно ее зовут не Леной, а Дежурной по равнодушию. Со стороны ванной понеслась вода.
Олег бросил цветы в помойное ведро.
Вот и катись. Думаешь, пропаду? Да я и без тебя как-нибудь проживу!
Он на заказал пиццу, открыл бутылку жигулёвского, включил футбол на полную. Лена прошла мимо в пижаме, вставила беруши и улеглась на диван.
Месяц прошёл он был в тумане. Гнев сменял попытки подкупа, потом полное игнорирование. Но ни тени скандала, никакой искры не получалось зажечь в этом молчаливом сне, где стены не откликались ни криком, ни эхом.
Что-то забарахлило в быту: рубашки мятые, еда дорогая и невкусная, квартира пылится, Лена убирает только те углы, где ступает сама.
И вот однажды вечером, во вторник, звуки мира вдруг застыли. Олег пошёл оплачивать автокредит через интернет-банк его кроссовер, черная гордость двора, взят в рассрочку.
На экране: «Недостаточно средств».
Он дрогнул. Что? Зарплата только вчера! Открыл историю: обычно скидывал деньги на общий счёт, а Лена докидывала, сколько не хватало. В этот раз тишина, Лениных денег нет.
Это что за цирк?! ворвался он в гостиную с телефоном. Кредит завтра! Где деньги, Лена?
Она спокойно посмотрела, отложила книгу и протянула ему один листок исковое заявление о разводе.
Буквы плясали, как комаринская пляска по глазам: «Совместная жизнь прекращена… Брачные отношения завершены…»
Из-за шутки, да?! Из-за дурацкого тоста? С ума сошла? Двадцать лет и так?
Она достала блокнот, написала аккуратно:
*Не из-за тоста. Из-за того, что ты не уважаешь меня и давно уже перестал это делать. Квартира моя, досталась от бабушки, машина в браке, но кредит твой. Машину оставь себе, половину выплат мне. Я на дачу к маме, у тебя неделя на переезд.*
Его мир начал, как в сне, разваливаться на куски глины.
Ты что, серьёзно? Куда мне идти? Куда?! На мне ещё алименты Витьке, снимать не потяну!
В её глазах не было злорадства только усталость и ясность.
*Ты взрослый мужчина. Ты же говорил всем, что я старая. Найди себе молодую. Я хочу покоя.*
Это была шутка! Прости! На колени стану!
Он опустился на ковёр, хватаясь за край ее халата. Но Лена аккуратно отступила, пошла в спальню и стала собирать вещи в чемодан. Клацнул замок.
И тогда его страх окончательно пробрался в душу. Кто теперь будет готовить? Кто за него платить? Кто слушать его вечные недовольства и лечить его похмелья? Где родное плечо?
Друзья? Никто не пустит его жить. Мать? На Преображенке, в хрущёвке с тремя котами.
Он закричал:
Не уходи! Останься хоть до утра! Как же мы, Ленка, столько всего Поговори со мной!
Лена посмотрела в глаза. Простая, страшная жалость.
Она написала:
*Родные не унижают. Терпела десять лет. Это не характер это безнаказанность. Ошибся. Пропусти меня.*
Она спокойно покатила чемодан.
Машину не отдам, деньги не отдам! отчаянно крикнул он.
Лена, на пороге, впервые за месяц заговорила вслух, осипшим голосом:
Всё получишь по суду, Олег. И расходы на адвоката оплатишь. Ключи бросишь в почтовый ящик до воскресенья.
Дверь хлопнула. Темнота в коридоре стала вязкой и глухой. Только холодильник стонал, только кран капал.
Олег сел за кухонный стол, где раньше сидела Лена. На нём этот лист с иском. Печать, подпись, дата всё действительно.
Телефон пиликнул: «Напоминаем: списание кредита завтра».
Он закрыл лицо. Впервые за пятьдесят лет он плакал: не потому, что потерял жену потому что потерял всё, что наполняло его жизнь смыслом.
Он звонил Лене, был в блоке. Свекровь сказала: «Слаб чай заварил сам и пей, не лезь к Лене, у неё сердце».
В четверг начал собирать вещи: оказалось, ничего за ним не осталось носки, старая рубашка, удочки, ноутбук. Всё, что создавало уют покрывала, кружки, шторы всё было Ленино. А квартира без неё бетонная коробка.
Среди тряпья он нашёл старый альбом. На фото: море, Лена смеётся, он с ней. Когда это ушло? Когда вместо женщины стал видеть функцию: принеси, подай, помолчи
Дурак старый, сказал он в пустоту.
В воскресенье выносил последнюю сумку. Ключи в ящик. Оглянулся: темно, как в морге.
В машине полбака, денег почти нет. Ехать некуда. Только к матери на Преображенку, где кисло пахнет валерьянкой и усталостью. Звонить некому. Никто не ждёт ни сочувствием, ни упрёками.
Поехал куда глаза глядят, собираясь впервые в жизни учиться гладить рубашки, варить щи, считать копейки. Но самое страшное было не в быте самое страшное было вдруг понять: у тебя было место, где тебя любили, а ты сам его разрушил.
А в это время Лена в маленьком саду на даче, в тёплом мамином пледе, сидела на веранде среди звёзд, пила чай с мятой. Ни гулкого слова, ни тяжёлого взгляда, ни хмурого мужа. Соловей перекликался с далёкой электричкой, воздух пах сиренью и свободой.
Она сделала вдох и впервые за долгие годы почувствовала: она жива.
Впереди неизвестность, суды, разделы и разломы, но уже ничего не страшно потому что страшнее было жить рядом с тем, кто делает тебя одинокой, даже когда ты в родной квартире. Пустота за плечами оказалась легкой, как пух. Прямо сейчас зимняя Москва видела ещё одну женщину, что больше не боится своего собственного счастья.
