Муж всё не унимался сравнивать меня с матерью, и вот как во сне я тихо сложила его рубашки во снежем чемодан, чтобы он вновь стал золотым сыном.
Ты опять недосолила. Опять, как в тумане, хмыкнул мой муж Сергей, отодвинув тарелку с рагу. Мама всегда говорит: «Недосол на столе пересол на спине», но у неё, Анастасия, рука лёгкая. Она чувствует а ты кидаешь из головы, как будто заклинание шепчешь по бумаге. Души нет.
Я молча наблюдала, как Сергей сыплет соль с такой щедростью, будто хотел посеять снежные поля, растаявшие прямо в нашем стареньком доме где-то на окраине Москвы. Внутри у меня схлопнулась ржавая пружина: за три года стало не ясно, существую ли я, или лишь его ожидания обо мне, размноженные, как отражения в старом зеркале в подъезде, где исчезают лица.
Я отошла к окну, за которым в вечернем небе ползли облака с лицами. Фонари вспыхивают и гаснут, как мысли на пороге сна.
Мы ведь так договорились, Серёжа, сказала тихо, отполировав уже чистую чашку до прозрачности. Диеты, гастроэнтеролог, твоя вечно ноющая изжога. Но это не имеет значения в этом доме, где соль магическая пыль маминой власти.
Ты, Настя, всё про врачей прикрываешься, отпарировал он, жуя, как будто слушал не мои слова, а звук поезда далеко в ночи. Мама помнишь её голубцы? Такие ровные. И сметанка густая, как туман в поле. Уют у мамы сочится даже из батарей. А у нас химия, как после дождя в метро.
Я промолчала: запах химии у нас после того, как я отмывала его эпическую яичницу, забавное сражение, где горячий жир пробирался на лампочку, на стены, под потолок. Но Сергей видел себя героем, а меня тенью обычных разочарований в этом замкнутом сне.
Телевизор бормотал что-то бессвязное, как во сне, и Сергей комментировал каждый кадр жизни: как должна лежать скатерть, когда надо мыть окна и почему женщина как балерина, если дом сияет. Я кивала невидимому кому-то, думала о будущем квартальном отчёте, будто бежала босиком по снегу.
Я была старшим экономистом в крупной логистической компании. Квартира призрак заботы бабушки, единственная вещь, от которой остались не воспоминания, а стены. Сергей явился в неё с чемоданом и стареньким ноутбуком. Теперь правит, как в сне, толкуя мне о том, как я должна служить этому дому.
Вечер унижался и скользил к ночи. Я гладила мужу голубую рубашку. Ткань тяжёлая, будто насквозь пропитана несказанным прошлым.
Ты опять за своё? голос мужа за спиной разрезал мой сон.
Я вздрогнула.
Кто так гладит? язвительный взгляд скользнул по моей руке. Мама сначала рукава, потом спинку, воротник марлей. А ты паром, Настя, паром! Рубашка будет блестеть, а мне стыдно.
Пар шипел и свернулся облаком, похожим на рыбу, вынырнувшую из тазика.
Серёжа, ты сам всё знаешь гладь. Я не против.
Он фыркнул и пошёл трагикомическая гордость в каждой складке.
Всегда в позу, словно я подливаю яду, а не совет даю… Мама говорит: женщина отражение мужа. А у тебя и времени нет никогда: то работа, то отчёт…
Дом запущен? посмотрела я вокруг. Всё сверкает, бельё постирано, еда скучная ну уж какая есть. Я и работаю, и плачу по счетам. Почему курсы домохозяйки после работы и сна? Почему не ты?
Опять всё про деньги, Сергей отвернул лицо. Я о заботе!
И потянулся к старому семейному мифу про материнскую мощь, где щи варятся сквозь годы и мужчины не взрослеют никогда.
Он ушёл в спальню, я осталась с ржавым утюгом, парящим комком чужой боли.
Дни замёрзли, скользили по квартире ледяной змеёй. Сергей рыцарь пыли и соли искал новую пылинку, нытик на арене будничной скуки. Я бастион тишины, ныряла в работу, считая минуты до субботы: к Тамаре Павловне на обед, как в храм.
Утро субботы было пополам с долговым кошмаром: Сергей носился по квартире, подгонял, приказывал не муж, а новый маменькин сын.
Надень то платье, синее, призрак матери выскакивал из его голоса. Мама не выносит джинсы. Ты же взрослая.
Я, невидимая, застёгивала брюки и думала: почему джинсы грех, а спокойствие наказание?
Квартира Тамары Павловны встретила нас ароматом свежей сдобы, в которой таились века материнских ожиданий. Она плакала от счастья, обнимала Сергея, а меня встречала, будто тень, вежливо кивая на гостевые тапочки.
Обед театр одной актрисы: утка с яблоками, три часа на маленьком огне. Обыкновенное чудо пир на всё, что не попало в наш дом: «Это не мультиварка, а настоящее!»
Я ковыряю салат: для кого появились роботы-пылесосы, если уют можно только намалевать руками в углу?
Я говорю, давай окна помоем! начинает Сергей, и ритуал сравнения быстрым уколом режет мою тишину.
Клининг! завыла Тамара Павловна. Материнская рука, чужая энергетика, беда на пороге.
Мы спорим не из-за уборки, Тамара Павловна, я медленно отложила вилку. Мы спорим, когда Сергей сравнивает меня с вами.
Тишина за столом комок в горле. Сергей поперхнулся компотом, уронив взгляд.
Равняться на лучшее не стыд, сказала свекровь, будто отпивая чай из зыбкой чашки памяти. О чём ты, Анастасия? Не сопротивляйся, бери рецепты, пока я жива…
Вот именно! Сергей счастливо вытер рот.
Что-то внутри меня щёлкнуло странно и тихо. Встала и сказала не медленно, не громко:
Спасибо за обед. Было изумительно. Только я ухожу. А Сергей пусть останется, ему тут хорошо.
Ты что?! завопил он в коридоре, зажимая мою руку, как клешню.
Голова разболелась. Приезжай, как захочешь. У тебя есть ключи.
Я вышла во двор, где плыло марево фонарей. Воздух был медом, которого я не пробовала давно. Ночью я таскала из кладовки чемоданы, сны кружились вокруг, вещи молчаливо складывались сами: рубашки сгибались пополам, пластинки дрожали в коробках. Я работала спокойно, всё делала без крика, будто готовилась улететь, но улетал не я, а он.
Сергей вернулся под утро от него веяла усталость, запахом пирожков и упрямством.
Ты что тут устроила? Мама пилит, давление у неё! А ты…
Он увидел чемоданы и затих.
Это мы уезжаем? В отпуск?
Нет. Ты к маме, Серёжа. Всё уже упаковано.
Он хотел рассмеяться, сделать вид, что это сон, но понял чемоданы не умываются.
Ты меня выгоняешь?
Я отпускаю, Серёжа. Дом мой. Ты всегда был у себя, но почему-то чувствовал себя в гостях.
Но я клеил здесь обои, Настя!
Ты клеил обои у меня сохранились чеки на плитку, на работу мастеров. Обои стоили двенадцать тысяч, я верну тебе на карту. Здесь нет злобы, только точные суммы.
Он затих, стал меньше, чем раньше был.
Ты ушла из-за борща?
Нет, Серёжа. Потому что ты не муж, ты сын своей мамы. Я устала быть экзаменом, который надо сдать.
Ночь приморозила нас по разным углам. Сергей храпел на диване, как разбойник из сказки, а я спала в спальне, где впервые не скрипел пружина тревоги. Наутро пришли грузчики, погрузили его вещи, кофеварку, даже третий том Толстого.
Настя, а что скажу маме? его голос был рваным, как старые носки.
Ты скажешь правду. Мама обрадуется: теперь у неё и обед, и уход, и носки всё своё.
Дверь закрылась, замок щёлкнул, и стало так тихо, как на дне колодца.
Новая неделя выпала мне, как первый снег. Я заказала клининг дом засиял, как после праздника. Я ела готовую еду, ужинала с подругами в Чайхане на Тверской, лежала в ванне с пеной и молчала, пока вода не настоялась на свободе.
В четверг свекровь позвонила, гроза в телефоне:
Ты что устроила?! Он лежит, требует котлеты, носки по дому бросает! Он даже у меня суп пересоленным назвал у меня!
Тамара Павловна, я вернула сына домой. Я работаю, не могу дарить ему столько души, сколько дарите вы.
Жена должна быть при муже! Ты что, разводиться собралась?
Да, мы подаем на развод. Ах, пусть живёт там, где ему хорошо или пусть учится питаться сам. Я не ваша энергетика.
Трубку повисло, как облако без дождя. Потом она сказала: Ты никому не нужна в сорок, Анастасия. Разведёнка с крысами и техникой и я улыбнулась.
Я заблокировала номер. И Сергея тоже.
Через месяц я узнала лицо женщины, свободной от оценок. Мы встретились в ЗАГСе, он стоял в мятой рубашке и просил вернуться.
Мама невыносимо. Я думал добро, а она командует. Я понял: у тебя было хорошо. Пусть и мало соли.
Я только покачала головой:
Ты ищешь не мою душу, Серёжа, а маму. Я не среда обитания, я из тех, кто любит тишину. Ты учись жить заново. Я уже привыкла к свободе от сравнений и это вкусно.
Мы вышли чужими. Он пошёл по аллее, как призрак. А я на стоянку, где на пассажирском сиденье ждал ярко-красный буклет: Италия. Город-грёза. Я всегда мечтала но Сергей говорил: Лучше к маме на дачу, дешево и сердито.
Теперь только я. Мои решения. Мои путешествия, даже если в рагу снова не досыпать соли. А музыка в машине плескалась весело.
Новая жизнь смешивалась с городским ветром, как дымка из детских снов, и никому не было дела сколько соли на этот раз.
