Самое главное
Температура у Кати поднялась так резко, будто в жарком сне горячий пар вырывался из-под земли. Градусник показывал 40,5, и сразу начались судороги волнами шли по худенькому телу, выворачивая его, словно кто-то невидимый гнул девочку железной проволокой. Ольга замерла, не веря глазам, а потом бросилась к дочке, руки дрожат, пальцы будто наполовину из воды, не слушаются, но всё равно она добралась.
Катя захлёбывалась пеной, будто вокруг плавал туман, в котором не за что ухватиться, дыхание рвалось, как будто в самой груди поселился ледяной злой дух. Ольга пыталась открыть ей рот губы скользили, зубы не хотели отпускать язык, но она, обжигаясь страхом, всё равно справилась. И тут девочка сморщилась, как тряпичная кукла, и утонула в черной неизвестности. Минуты растянулись, будто кто-то мелко нарезал пространство между ударами сердца Ольги.
Всё вокруг исчезло; осталась одна мысль: Катя должна снова вдохнуть. Катя должна вернуться. Она закричала в кухню, в пустоту, в потолок своей “хрущёвки”, в тёмное московское небо. В телефоне 103 она называла имя, отчество ребёнка так отчаянно, будто могла вбросить её обратно в жизнь только силами своего голоса.
Когда доседлала до мужа, Ольга, задыхаясь в слезах, смогла сказать только:
Катя Катя чуть не
Но Павел в трубке услышал другое словно короткое, страшное слово: “умерла”. Он схватился за сердце, и боль была невыносимой будто кто-то острым ножом прорезал грудь. Ноги подогнулись, и он медленно, без звука, сполз на паркете, как будто кто-то выключил в нём свет, отключил прошлое и будущее.
Шеф, Василий Петрович, увидел его сквозь туман времени. Кому-то Павел казался упрямым жуком, которого не расшевелишь, но сейчас он был как выжатый старый веник. Люди вокруг тени, руки, лица, слова. Кто-то подносил валерьянку, кто-то поливал водой, кто-то гладил по спине но все эти мелкие молитвы разбивались о ржавую бетонную стену его страха.
Павел не мог собраться. Стакан с водой скакал в его трясущихся пальцах, изо рта вырывались обрывки звуков, механическая боль:
Уу мер-р ла К-к-катя у-у-мер-ла
Губы побелели, дыхание стало рваным, руки чужими.
Василий Петрович не раздумывал. Он втащил Павла в свой огромный, как российская зима, внедорожник. Дверца хлопнула так резко, что все внутренности отзывались эхом.
Куда?! орал он, пытаясь пробиться сквозь тугой мрак, охвативший Павла.
Тот сидел, как истукан, глаза широко открыты, ни зрачка, ни мысли, только темнота. Промямлил, будто выбрасывал каждое слово сквозь проволоку ужаса:
Детская городская больница
Москва была нынче нескончаемо длинной слишком длинной для человека, размерившего свою надежду по звонку жены.
Василий Петрович жёг резину Ярославки, его внедорожник кидало из ряда в ряд, как будто светофоры были просто цветными пятнами на ненастроенном телевизоре. Красный? Зелёный? Всё едино во сне.
Один раз на перекрёстке чёрный джип вынырнул к ним, как будто вырос из трещины в асфальте. От столкновения их отделял только пронзительный вопль шин и искры, брызнувшие с тормозов. Смерть проехала рядом, почти коснувшись.
Павел не замечал. Слёзы бежали, он сжимал кулак у губ, чтобы не заорать в голос.
И вдруг яркая вспышка: Катя, ей три. Тонзиллит, температура, скорая, свечи. Маленькая Катя стоит в пижаме с матрёшками, жаркая, вся в слезах, и Ольга уже полчаса уговаривает попробовать свечку. Девочка всхлипывает, трет глаза, уже сдаётся, и вдруг жалобно говорит:
Ну, ставь только не поджигай!
Тот вечер, когда они ходили в храм, и Катя решила, будто свечи опасны, если их зажечь Павел тогда чуть не сел на пол от смеха.
Василий Петрович вывел машину на Ленинградский проспект длинный, холодный, утыканный фонарями, острый как клинок. Память подкинула следующее: через пару недель Катя карабкается на старый бабушкин шкаф живёт мартышкой, шкодит, висит на дверце. И вдруг бах! шкаф валится, Ира кричит, Павел летит, но поздно грохотно разрывается комната. Живы, только слёзы, синяки и огромная плитка “Россия щедрая душа”.
Увидев шоколадку, Катя мгновенно переключилась: вытерла нос рукавом и спросила с хитрым огоньком:
А можно тогда две?
В те минуты Павел думал: если бы в поликлиниках выдавали шоколадки, люди жили бы намного дольше.
А потом пустая квартира, вечер, тёплая лампа, варенье с чаем. Ольга говорит:
Завтра, Катюш, в церковь пойдём, за здравие свечку поставим.
Катя, серьёзная-пресерьёзная, спрашивает:
В попу, что ли?..
Ольга зажала лицо руками, а Катя смотрела: ну скажите уже, чего смеётесь.
Теперь в машине эта дурацкая фраза пронзила ему сердце, потому что жизнь это именно такие нелепости и оговорки. Она сама жизнь.
Василий Петрович всё же доставил Павла до больницы. Заехали так резко, будто машина боялась даже задержаться.
Вашу Катю увезли в реанимацию, первое, что услышал Павел, несколько часов ничего не говорят.
Ольгу пустили. Павел остался ждать и молиться.
Был час ночи то время, когда Москва становится бесконечно огромной и совершенно одинокой. Павел посмотрел на свет во втором окне, где за жизнь боролась его Катя. В окне возникла Ольга: стояла, как тень, руки по швам, смотрит сквозь стекло, будто сквозь тёплый пар. Ни жеста, ни вздоха, ни звонка.
Он замахал ей будто можно рукой разогнать страх. Позвонил не взяла. Только стояла и глядела: “Я здесь”.
И вдруг телефон глухо, резко:
Зайдите.
И сразу тишина.
Страх накрыл так густо, будто воздух стал липким, как облепиховый кисель. Павел захотел встать ноги не слушались. Тело прилипло к лавке, не давая идти навстречу самой большой беде.
И тут из дверей вышла молодая медсестра, усталая, в пережёванных синих тапках. Она посмотрела на Павла и всё стало нерешительным, будто в сумерках. Она склонилась чуть ближе и сказала негромко, словно передавая секрет:
Жить будет. Всё прошло, кризис уже…”
Мир покачнулся, как вагон метро. Губы стали чужими, дрожащими. Хотелось сказать “Спасибо”, “Боже”, хоть просто вздохнуть но только уголки рта дрожали, из глаз катились горячие, живые слёзы.
После той ночи Павел уже ничего не боялся. Ни работы, ни смеха за спиной, ни случайного общественного мнения. Только память о той ночи и шрам из страха, разделивший мир на две части: До и После.
Всё остальное исчезло, растворилось в рассвете большого города, как шелест листвы за окном. Осталась только любовь и Катя, снова спящая в кроватке, будто ничего и не случалось, в этом странном, нелепом, но таком родном мире.
