Надевай шапку, на улице минус десять, простудишься, сказала Мария, протягивая Валентине синюю вязаную шапку с помпоном. Именно Валя месяц назад выбирала её сама в «Детском мире».
Ты же мне не мать! Слышишь? вскрикнула Валентина, с силой бросив шапку на пол, будто та была чем-то опасным.
Валя, я же просто хотела…
И ей не станешь! Никогда! прозвучал дверной хлопок на весь подъезд. Сквозняк и вечерний мороз вошли в коридор, заставив окна дрожать в рамах.
Мария осталась стоять в прихожей, глядя на смятую шапку у ног. Глаза заслезились обида, горечь, усталость. Она запрокинула голову и уставилась в потолок квартиры, пытаясь не дать себе разреветься.
Полгода назад Мария представляла всё иначе. Вечера с домашними разговорами, выходы на каток, чай с блинами, внуки с «Ну, погоди!». Сергей так тепло рассказывал про дочь: «Она умная, талантливая. Просто ей тяжело после смерти мамы, нужно время. Она откроется, вот увидишь». Но никакое время не помогало Валентина была отстранённой и холодной.
С первого дня, когда Мария переступила порог не как гостья, а как жена, девочка ушла в глухую оборону. Всемерно держала дистанцию помощь с уроками отвергала («Я сама справлюсь»), от прогулок отказывалась («Нет времени»), в ответ на комплименты о новой стрижке лишь молчала, смотря свысока.
У меня мама есть, твёрдо сказала Валентина на второе утро их совместной жизни, когда завтракали, а Сергей, нервничая, торопливо пил кофе. Была и будет. Ты мне никто.
Сергей поперхнулся, пробормотал что-то примирительное. Мария ухмыльнулась улыбка вышла натянутой, словно маска и промолчала.
Дальше стало только хуже. Валентина уже не повышала голос при отце. Она просто игнорировала Марию проходила мимо, будто та была пустым местом, на вопросы отвечала неохотно, выходила из комнаты, когда Мария заходила.
Папа раньше другим был, как-то сказала Валентина за ужином, ковыряя вилкой макароны. До тебя. Мы разговаривали… теперь нет.
Сергей и Мария притихли. Сергей побледнел, Мария почувствовала, как режется в груди. Муж метался между двумя берегами рядом с дочерью он убеждал себя, что надо быть мягче; с Марией просил ещё чуть-чуть потерпеть, сделать шаг навстречу.
Валя переживает по-своему, твердил он. Ей надо привыкнуть. Ты не представляешь, как ей тяжело.
А когда говорил с дочерью:
Маша добрая, поверь. Постарайся пожалуйста.
Обо всём этом Мария слышала, стоя за дверью. Голос Сергея усталый, уставший. Ответы Вали резкие, пронзительные.
Усталость и разрыв отражались на Сергее: между бровей пролегла складка, под глазами тени, он вздрагивал всякий раз, как Мария и Валя оказывались в одной комнате. Но решиться на сторону он не мог или не хотел.
Мария машинально подняла шапку, повесила её обратно, прошла в зал и, как всегда, замерла у полки с фотографиями. Снова эти десятки портретов: светловолосая женщина добрые глаза, мягкая улыбка. То же лицо с маленькой Валей на руках, с Сергеем тогда ещё молодым, жизнерадостным. Снимки с дней рождения, прогулок, со свадьбы, отпуска.
Елена. Первая жена Сергея. Покойная…
Вещи Елены по-прежнему были на местах. В шкафу бережно сложено платье, любимый голубой свитер, в ванной аккуратно стояли крем и духи с ландышем, тапочки ждали хозяйку. Будто Елена сию секунду выйдет за хлебом.
Мама готовила это вкуснее, бросала Валентина за обедом.
Мама никогда так не делала.
Маме бы это точно не понравилось.
Каждое сравнение было как укол. Мария улыбалась, кивала, молча доедала ужин. А ночью ворочалась без сна: как быть живой женщиной рядом с идеальной тенью? Как бороться с памятью, с безупречностью, с которой невозможно соперничать?
Сергей всё ещё любил Елену Мария понимала это давно. Его взгляд на фото был полон тоски, рассказы Вали о матери навевали уныние и отчуждение.
Мария для Сергея, кто она? Утешение? Попытка заполнить пустоту, сбежать от одиночества? Или просто случайная женщина, оказавшаяся рядом в подходящий момент?
Порой она лежала без сна, слушая, как Сергей засыпает мгновенно, разворачивается к стене и тут же выключается. А она остаётся наедине с холодным потолком, тенью фонаря и фоторамкой на комоде. Елена смотрит прямо в душу.
Достаточно.
Решение пришло просто и ясно дальше так нельзя. Битва с прошлым заранее проиграна, невозможно вытеснить из сердца человека святую память о его любимой.
Мария села на край кровати Сергей даже не заметил. Через три дня, собравшись с силами, пошла в МФЦ. Одна, без криков, слёз и адвокатов подала заявление на развод. Оформление заняло минут десять и сто рублей госпошлины, девушка на приёме лишь грустно взглянула: таких, наверное, каждый день видят десятки.
Маша, Сергей вечером нашёл бумаги на столе, остановился на кухне с листом в руках, растерянный.
Всё там написано, спокойно сказала Мария, отмывая чашки. Я подала на развод.
Как? Почему? Мы же даже не говорили…
А что тут обсуждать? выключила кран, вытерла руки о полотенце, повернулась. Я устала жить в музее памяти. Устала быть на втором месте, постоянно видеть твои глаза, полные тоски. Устала слушать: «мама, мама». Для вашей семьи я пустое место.
Валя ребёнок, ей тяжело…
Валя прекрасно всё понимает. И ты понимаешь, только признаться себе страшно.
Сергей остановился в шаге, осторожно взял Марию за плечи.
Давай поговорим, Маша. Я всё наладим. Поговорю с Валей, фото уберу, начнём заново, по-настоящему…
Ты всё ещё любишь Елену, твёрдо сказала Мария. Не вопрос, а утверждение. В его взгляде был ответ.
Тишина.
Сергей отпустил плечи, сел на табурет, осунулся, постарел на глазах.
Мария медленно кивнула: исход другой не ожидался.
Валя сидела в своей комнате дверь приоткрыта, будто специально. Когда Мария проходила, девочка подняла глаза от телефона и едва заметно, уголками губ, усмехнулась. Да, победа за ней.
Осталась механика: тихо собирать вещи, складывать их в чемодан платье, купленное Сергеем, духи с жасмином, недочитанную книгу. Раскладывать, не думать, не вспоминать.
Вечер был долгим и пустым. Мария сидела на кровати рядом с двумя чемоданами всё, что осталось от её попытки стать частью семьи.
Восемь вечера. Такси вниз заказано заранее. Чемоданы донесла сама лифт не подвёл, ключи оставила в прихожей. Улицы Москвы уже светились фонарями, прохожие спешили в метро. Квартира осталась за спиной: там теперь лишь призраки памяти.
Мария не обернулась, когда тронулась машина. Впервые за полгода она могла вдохнуть полной грудью.
Одиночество страшно но жить во власти чужого прошлого ещё страшнее. На полуострове одиночества она начинала всё заново без Сергея, без иллюзий, без вечного сравнения. Главное больше не пытаться бороться с тем, чего победить невозможно. Ведь чтобы стало возможным новое счастье, прошлое должно быть не на полке, а в сердце и с миром отпущено.
Иногда, чтобы зажить по-настоящему, приходится отпустить чужую боль и позволить себе стать свободной.
