Надень шапку, мороз сегодня десять градусов. Простудишься, Валя.
Мария протянула Валентине вязаную шапку ту самую синюю с пушистым помпоном, что девочка сама выбирала прошлой зимой в «Детском мире» на Новом Арбате.
Ты мне не мать, поняла?!
Изрыгаемый голосом Валентины крик разорвал сонную предрассветную тишину старой московской квартиры. Шапка с грохотом полетела на пол, как будто была раскалённым утюгом.
Валя, послушай, я только хотела…
Ты никогда ей не станешь! Никогда!
Дверь хлопнула так, что дрогнули оконные рамы, а с лестничной площадки дохнуло ледяной стужей столичного утра.
Мария осталась стоять в пустой прихожей. Шапка валялась у ее ног смятая, никому больше не нужная. Гнев и обида клубились в горле, глаза разъедали горячие слёзы. Мария закусила губу, запрокинула голову и уставилась в потрескавшийся потолок. Только бы не разрыдаться сейчас.
Полгода назад всё представлялось иначе: плед из шерсти, нагретый чайник, семейные вечера у телевизора, поездки летом в Тверскую область к озеру. Сергей рассказывал о дочери: добрая, умная, просто немного ушла в себя после трагедии. «Ей нужно время», говорил он. «Она обязательно привыкнет». Мария верила ему. Недели шли. Валентина не привыкала.
С того самого ноября, когда Мария въехала к Сергею не просто как гостья, а как жена, Валентина встала в глухую оборону. Все попытки Марии наладить контакт разбивались о ледяную тишину. Предложение помочь с математикой «сама справлюсь». Приглашение в кино «мне это неинтересно». Похвала за новый хвостик надменный, долгий взгляд снизу вверх и равнодушие.
У меня есть мама, бросила Валентина за завтраком на следующий день. Сергей торопился и хлебал кофе впопыхах. Была и будет. А вы… кто вы мне?
Сергей поперхнулся, пробурчал что-то неразборчивое, Мария приглушённо улыбнулась, как будто у неё свело челюсть от холода, и промолчала.
С тех пор только хуже.
Валентина больше не поднимала голос при Сергее. В её арсенале были холод и отстранённость. Она проходила мимо Марии, будто сквозь воздух. Куртку снимала молча, ужинала почти не притрагиваясь к еде. Раз за разом покидала комнату, стоило Марии туда войти.
Папа был другим до вашего появления, однажды обронила Валентина, отодвигая тарелку с гречкой. Мы раньше разговаривали. Теперь…
Но она не договорила, спряталась за волосами. Сергей побледнел, а Мария сразу отложила вилку.
Сергей мечется между ними, как пойманный в ловушку зверь. Вечером приходит в спальню ту, что теперь вроде как их общая, хотя Мария всё равно ощущает себя в ней чужой, и умоляет подождать.
Она ведь ещё ребёнок, Маша. Потерпи. Со временем всё уляжется.
А позже идёт к Валентине и просит не быть такой жёсткой.
Маша хорошая, Валюша. Она старается.
Эти разговоры Мария слышит сквозь тонкую стену. У Сергея голос уставший, будто надломленный, у Валентины резкие короткие ответы, обида в каждом слоге.
Сергей словно теряет себя в складке между его бровей поселились новые морщины, в глазах вечная усталость, мешки под глазами всё темнее. Но выбрать сторону он не может. Или не хочет.
Мария поднимает шапку, механически стряхивает пыль, аккуратно вешает на крючок. Заходит в зал и, как всегда, замирает на пороге.
Вся квартира застыла во времени в каждом углу десятки фотографий в рамках: на полках, на стенах, на старых сервантах. Светловолосая женщина с лучистой улыбкой. Она же с малышкой Валентиной на руках. Сергей молодой, с прежним светом в глазах. Свадебные снимки в красивом подмосковном ЗАГСе. Отпускные на фоне резной беседки в Суздале. Праздничные. Везде Елена. Первая жена. Навсегда неприкасаемая.
Её вещи до сих пор лежат в шкафу пальто с меховым воротником, фиолетовый свитер, платок в ромашках. В ванной крем и духи на отдельной полочке. У входа, в уголке, стоят её тапочки махровые, розовые, с вышитым котёнком.
Словно Елена вот-вот вернётся с рынка.
На каждом семейном обеде Валентина бросает фразы-лезвия:
Мама готовила борщ по-другому.
Мама никогда не готовила макароны так.
Маме бы это не понравилось.
Каждая из этих фраз укол холодом. Мария сдержанно улыбается, кивает, глотает всю горечь вместе с едой. По ночам не спит, перебирает в голове, как выжить в схватке с призраком. Как победить светлый, незыблемый образ, которому ничего не страшно?
Сергей до сих пор любит Елену. Это ясно и без слов. Он подолгу смотрит на её фотографии, вслушивается в воспоминания Валентины и словно уходит куда-то вдаль, становится другим.
Кто она, Мария, для этого дома? Новая жена? Пустое место? Заплатка на старую рану, которую никто не готов вылечить?
Когда ночью, под шорох московских фонарей, Сергей спит засыпает мгновенно, отворачиваясь к стене, Мария остаётся наедине с потолком, с тенью по стене, с фотографией Елены на комоде, которую Сергей так и не убрал.
Достаточно.
Решение приходит неожиданно спокойно. Как простое и холодное прозрение: нельзя выиграть у прошлого. Нельзя быть рядом с мужчиной, чей дом музей памяти о другой женщине. Нельзя завоевать любовь дочери, чей мир навсегда разделён на «до» и «после».
Мария садится на кровати. Сергей не просыпается.
Через три дня Мария отправляется в районный ЗАГС на Пресне. Как автомат, сдаёт паспорт, бледно подписывает заявление и уходит. Без сцены, без криков, без лишних объяснений. Секретарь кивает сочувственно-официально: таких здесь видят ежедневно.
Вечером Сергей находит на кухонном столе аккуратную стопку бумаг. Стоит рядом, бледный и потерянный как ребёнок.
Маша… Это что значит?
Там всё понятно, Серёж. Я подала на развод.
Разве так? Не поговорим хотя бы?
А что тут говорить?
Мария до последнего не отводит глаз. Моет тарелки, вытирает руки полотенцем, разворачивается к мужу.
Я устала жить в доме, где всё пропитано памятью о другой. Я устала быть всегда второй. Я устала видеть, как ты смотришь на её фото. Я устала слышать от твоей дочери, что я никто.
Валентина ребёнок, она не понимает…
Она понимает. Она борется за мать, а ты боишься переступить через прошлое.
Сергей подходит ближе, берёт её за плечи, словно к испуга осторожно, но будто не о ней заботится, а о фарфоровой статуэтке.
Давай попробуем, Маша. Я всё исправлю. Поговорю с Валей, уберу фотографии, начнём всё по-новому…
Ты до сих пор любишь Елену.
Это не вопрос, не укор. Просто Мария смотрит в глаза и сразу видит: ответа ждать не надо.
Ты всё равно её не отпустил, тихо заканчивает она.
Сергей, кажется, стал старше на несколько лет за одну минуту. Руки опускает, отходит к столу, плечи сгорбились.
Мария кивает другого она и не ждала.
Вечером Валентина сидит у себя. Дверь приоткрыта, как нарочно. Мария идёт мимо, а Валя мельком кидает маленькую улыбку сверкнула уголками губ, торжественно и зло.
Победа.
Дальше механика. Чемодан, вещи, книга, новый халат, купленный вместе, недочитанная книга. Всё складывается по порядку, по памяти. Не вспоминать. Просто собирать.
Вечером Мария садится рядом с вещами, два чемодана у ног. Всё, что осталось от её новой семьи.
Такси вызвано заранее. Багаж сама спускает в лифт никто даже не заметил её ухода. Ключи оставляет на полке в прихожей.
Водитель грузит чемоданы, кивает за «спасибо», трогается к центру Москвы.
Мария смотрит в тёмное окно зимний город уже светится фонарями, редкие прохожие идут с покупками к метро. Там, позади, у старого дома в Спиридоновом переулке, остаётся жизнь с чужими призраками и чужой любовью.
В первый раз за полгода Мария делает глубокий вдох. Свобода пугает до слёз но жить в тени святой больше невозможно.
Начать сначала. Одна. Без мужа, без семьи, без иллюзий. Но наконец без вечной тени женщины, которой уже не существует.
