30 апреля, 2025г.
Сегодня я впервые узнала, что мой отец жив, и это случилось в тот момент, когда я уже лежала в больнице, охваченная болезнью. Давно я чувствовала себя плохо, ходила к школьной медсестре, та выдала мне направление к неврологу. Я попросила маму записаться к врачу, но она всё забыла, а потом грызла себя, размышляя, как всё могло бы сложиться, если бы мы узнали о моей болезни раньше.
Как жив? спросила я, глядя на её босые ноги, где на большом пальце мерцала дырка от прокола.
Мама, Татьяна, не отводила глаз от носка.
Жив, прошептала она. Прости.
О биологическом отце я почти ничего не спрашивала. Я его не помнила, хотя знала, что он был. С двух лет меня воспитывал отчим Григорий, которого я называла отцом и который официально меня усыновил. Когда мне исполнилось тринадцать, наши отношения испортились: он стал требовать слишком много, часто ругаться, не давал мне дышать. Я захотела встретиться с настоящим отцом. Три месяца я отматывала у мамы живые нервы, требовала имя, адрес, телефон хоть какиенибудь сведения. Татьяна стояла как статуя, молчала. Я слышала, как они с Григорием шепчутся, решая, говорить ли правду. Я была уверена, что именно он подскажет маме признаться.
Он погиб, наконец произнесла мать. Разбился в горах.
Странно, но я поверила ей без единого доказательства, ни родственников, ни документов.
Я позвоню ему. Если он согласится сдать анализ, тебе сделают пересадку костного мозга, сказала я врачу, хотя в глубине души понимала, что хорошего исхода не будет.
Тогда я ощутила, как вся надежда ускользает. Мама лгала, отец бросил, отчим отстранился, сказав, что «насильно мил не будешь». Кому я теперь нужна? Именно поэтому тело стало болеть природа избавлялась от лишнего.
Я не хочу! крикнула я. Не нужна мне операция, я вас ненавижу, жить не хочу!
Мама попыталась обнять меня, но я вырвалась и закрылась в своей комнате. Снаружи небо слилось с густым туманом, горизонт исчез. Мне нравились окна, выходящие в пустой поле за нашим домом в Новосибирске, хотя мама ворчала, что так неуютно, ведь остальные окна глядели во двор, где всегда детский шум и шёпот старушек. Сегодня же не было заката; мир погрузился в серую мглу, как и моя жизнь.
Я услышала шаги и подумала, что это мама, пришедшая просить прощения. Оказалось, Григорий. Он стоял в дверях, будто боится, что я его отвергну.
Не злись на мать. Она хотела лучшего, сказал он.
Лучшего? отозвалась я. Тебе бы понравилось, если бы тебя похоронили так?
Она писала ему, что ты хочешь встретиться. Он не отвечал. Мама решила, что так будет лучше, повторил он.
Я прикусила губу. Он молчал, а теперь, когда отмирал, вдруг заговорил. Григорий встал, не получив от меня ответа, и ушёл на кухню.
К маме я подошла лишь через час, хотя уже всё решила в голове, но дала время остыть. В её комнате висел аромат ванильных духов, который всегда перебивал любые запахи, но я всё равно чувствовала их: крошечную пудру, которой Татьяна покрывает лицо, крем для рук со сладкой клубникой, затхлость старых библиотечных книг. Мама обожала библиотеку, считая её своей «шикарной» находкой. Лампа была выключена, её фигура сливалась с креслом, длинный халат скрывал белые ноги. Она не любила искусственный загар и всю зиму томилась в ожидании летнего солнца.
Ладно, сказала я. Пусть сдаст анализ.
О том, что отец жив, я узнала в больнице, когда стало хуже, хотя врач уверял, что время ещё есть. Время уже не было. Я почти перестала существовать.
Я лежала, отвернувшись к стене, царапала отстающий кусок краски ногтем, вонзала его под ноготь, пока кровь не всплеснула, будто это могло вернуть ощущение жизни. Сдавленная сетка кровати, голоса медсестёр в коридоре, больничный запах всё казалось иллюзией, затянувшимся сном.
Прежде чем открыть глаза, я ощутила знакомый запах табака, смешанный с машинным маслом. Я вдыхала его, судорожно выдыхала и открыла глаза.
Перед кроватью стоял мужчина в белом халате, плечи покрыты плащом. У него было загорелое лицо, покрытое морщинами, густые брови, карие, широко раскрытые глаза, как у меня.
Привет, дочь, сказал он низким, знакомым голосом.
Привет, прошептала я, кашляя.
Отец оказался совсем не тем, кого я представляла. У него была жена и трое сыновей. Он работал слесарем, ремонтировал троллейбусы на Красной площади в Новосибирске. Я рассказала ему, что хочу стать кинологом, но мама против, поэтому я планирую учиться на ветеринара, а потом всё равно работать с собаками.
Собаки лучше людей, произнёс он.
Операция прошла успешно, но он не пришёл, не позвонил. Вместо этого мама и Григорий приходили по очереди: мама оставляла после себя ванильный аромат и новые книги, не замечая, что я не открываю старые. Григорий сидел рядом, болтал пустяками, даже когда я лежала, отвернувшись к стене.
В день выписки я всё ещё ждала отца, веря, что он приедет. Ожидая врача, я встала, посмотрела на приоткрытое окно, где оставлены детские ладошки, шагнула к нему, вдыхая сырой воздух. Пол под ногами качался, будто я стою в лодке посреди быстрой реки. Я распахнула окно, и в лицо ударил ветер, принёсший запах влажной земли, пыльного асфальта, запахов нагретых двигателей. Машины мчались мимо, разгоняя стаи воробьёв; голубизна весеннего неба резала глаза.
Я думала о нём: о грубых руках, пропитанных мазутом, о редеющих волосах, зачёсанных набок, чтобы скрыть лысину, о том, как он каждый день чинит троллейбусы. Теперь, когда я увижу эти железные «чудовища» с рогами, как усы кузнечика, я буду вспоминать его. О морщинах на его лице, о бровях, смещённых к переносице, о словах, которые он никогда не скажет.
Внизу в коридоре уже ждали мама и Григорий. Они, как обычно, держались за руки, будто в шторме, их ноги дрожали, как и мои после долгой болезни. Они уже собирались уходить, когда дверь широко раскрылась, в коридоре пахло солнцем и водой. Отец в рабочей куртке держал дверь, в руках держал букет тюльпанов. Я вытерла слёзы ладонью, улыбнулась и шагнула навстречу.
Записала всё в дневник, чтобы не забыть, как всё происходило, и как, несмотря на всё, я всё ещё ищу свет.
