«Убирайся отсюда!!! Я тебе сказала — уйди! Чего ты тут шатаешься?!» — Клавдия Матвеевна с грохотом поставила на стол под раскидистой яблоней большое блюдо с горячими пирожками и оттолкнула соседского мальчишку. — «А ну марш вон отсюда! Когда твоя мать уже за тобой смотреть начнёт? Лентяй!» Тощий, как спичка, Санёк, которого никто по имени не звал, а все давно привыкли к его прозвищу, бросил взгляд на суровую соседку и поплёлся к своему крылечку. Огромный дом, поделённый на несколько квартир, был заселён лишь частично. По сути, здесь жили две с половиной семьи: Покотиловы, Семёновы и Карпенко — Катя с Саньком. Последние как раз и были той самой «половинкой», на которую особо не обращали внимания и предпочитали игнорировать, пока не возникала острая необходимость. Катя не считалась важной персоной, и тратить на неё своё время никто не хотел. У Кати, кроме сына, никого не было: ни мужа, ни родителей. Она пробивалась как могла и умела. На неё косо поглядывали, но особо не трогали, разве что иногда гоняли Санька, которого звали не иначе как Кузнечиком — из-за его длинных худых рук и ног и большой головы, держась на тонкой шее-стебле. Кузнечик был ужасно непривлекательным, пугливым, но очень добрым. Он не мог пройти мимо плачущего ребёнка, сразу бросался утешать, за что часто получал от обозлённых мамаш, которым не хотелось видеть рядом с детьми этого «Пугалу». Кто такой Пугало, Санёк долго не знал, пока мама не подарила ему книгу про девочку Элли, и тогда мальчик понял прозвище. Но обижаться он и не подумал. Санёк решил, что все, кто его так называют, читали эту книгу, а значит, знают — Пугало было умным, добрым, всем помогало, а потом и вовсе стало правителем красивого города. Катя, услышав такие рассуждения сына, лишь улыбнулась и решила не отговаривать его: ничего плохого в том, что мальчик думает о людях лучше, чем они есть, нет. Ведь в мире и так много зла, а её сын ещё успеет хлебнуть горя полной ложкой. Пусть хоть детством порадуется… Своего сына Катя любила безмерно. Простив его отцу бессовестность и предательство, она приняла свою судьбу ещё в роддоме и резко оборвала акушерку, что-то говорившую о том, что мальчик появился на свет «не таким». — Не выдумывайте! У меня самый красивый сын на свете! — Да кто ж спорит? Только умным ему не быть… — А это мы ещё посмотрим! — Катя гладила лицо малыша и рыдала. Первые два года она без устали таскала Саню по врачам, и добилась: мальчиком занялись всерьёз. Моталась в город, трясясь в старой автобусе, прижимая закутанного по брови сыночка. На сочувственные взгляды не обращала внимания, и если кто-то пытался её остановить или лез с советами, превращалась в настоящую волчицу: — Своего в детдом сдай! Нет? Ну мне твои советы не нужны! Я сама знаю, что делать! К двум годам Санёк выправился, поправился и по уровню развития почти не отличался от других детей. Но красавцем, конечно, не был. Большая, немного приплюснутая голова, тоненькие ручки-ножки да худоба. Катя с ней боролась, как могла. Себя во всём урезая, сыну давала лучшее, и это принесло результаты. Несмотря на внешний вид, врачи Саню почти забыли, только переглядывались, когда хрупкая, как лесная эльфийка, Катя обнимала своего Кузнечика. — Таких мам — по пальцам пересчитать! У ребёнка инвалидность грозила, а теперь — гляньте! Герой, умница! — Да, мой мальчик такой! — Нет, Катюша, мы о тебе! Ты — молодец! Катя пожимала плечами — не понимала, за что её хвалят. Разве мать не обязана любить и заботиться о сыне? В чём тут заслуга? Всё как должно быть, так и есть. Она просто делает своё дело. К первому классу Санёк уже бегло читал, умел писать и считать, но слегка заикался. Иногда это сводило на нет все его таланты. — Саша, достаточно! Спасибо! — обрывала его учительница, передавая право читать другому. Потом жаловалась учителям: мол, мальчик хороший, но слушать его ответы просто невозможно. К счастью, держалась она в школе всего два года — вышла замуж и ушла в декрет, а их класс перешёл к другой педагогине. Мария Ильинична, хоть уже была в годах, хватку не потеряла и по-прежнему любила детей. Разобравшись, что за «Кузнечик» перед ней, переговорила с Катей, направила к хорошему логопеду, и попросила Кузнечика сдавать задания письменно. — Ты так хорошо, красиво пишешь! Приятно читать! Санёк расцветал от похвалы, а Мария Ильинична читала вслух его ответы и каждый раз подчеркивала, какой талантливый у неё ученик. Катя плакала от благодарности, готова была целовать заботливые руки учительницы, но Мария Ильинична сразу останавливала: — Да вы что! Это моя работа! А мальчик у вас замечательный! Всё у него будет хорошо — увидите! В школу Санёк бежал вприпрыжку, чем веселил соседей. — О! Поскакал наш Кузнечик! — смеялись во дворе. — Значит, и нам пора! Нет, ну глянь, природа как обидела, а! И зачем она мальчика оставила? Что думают о ней и сыне соседи, Катя знала, но не любила ругаться. Считала: если человеку Бог не дал ни сердца, ни души, — вести себя по-человечески он всё равно не научится. Нечего время тратить на попытки понять, почему люди бывают такими. Лучше заняться чем-то полезным — дом привести в порядок, посадить розу у крыльца. Большой двор, где под каждым окном были разбиты клумбы и маленький садик, никто не ограждал — негласное правило: «пятачок» у крыльца — территория этой квартиры. Пятачок Кати был самым красивым. Здесь цвели розы, росла огромная сирень, а ступени Катя выложила осколками плитки, выпросив у директора дома культуры строительный мусор после ремонта. Так Катино крыльцо превратилось в произведение искусства — полюбоваться им приходило всё поселок. — Ну ты даёшь! Просто шедевр… Катя не обращала внимания на изумление соседей. Её больше всего радовали слова сына: — Мама, как же красиво… Санёк, сидя на ступеньке, водил пальцем по мозаике и светился от счастья. А Катя снова плакала: сын был счастлив — а радостей у него не так много. Похвалят в школе, мама приготовит что-то вкусное — вот и все радости. Друзей у Кузнечика почти не было — за мальчишками не поспевал, а читать любил больше, чем бегать в футбол. Девочек к нему и близко не подпускали, особенно лютовала соседка Клавдия, у которой было три внучки. — Даже близко к ним не подходи! — грозила кулаком. — Не для тебя ягодки! Что творилось в её голове, соседи не знали, но Катя велела сыну держаться от Клавдии и её внучек подальше: — Нечего её злить! Заболеет ещё… Кузнечик согласился и даже не приближался к дому Клавдии. Даже в тот день, когда она готовилась к празднику, просто мимо проходил. — Ох, грехи мои тяжкие… — пробурчала Клавдия, накрывая пироги рушником. — А скажут — жадная! Подожди… — выбрав пару пирожков, догнала мальчика: — На! И чтоб я тебя во дворе не видела! У нас праздник! Сиди тихо, пока мать с работы придёт! Понял? Саша кивнул, поблагодарив за пирожки, но Клавдии было уже не до него. Сегодня день рождения младшей и любимой внучки Светланы, Клавдия хотела отметить с размахом. Сын соседки, хилый, большеголовый Кузнечик, был ей совсем ни к чему! Нечего детей пугать этим глазастым! Спать будут плохо! Клавдия вздохнула, вспоминая, как отговаривала соседку оставить ребёнка: — Куда тебе, Катя, ребёнок? Для чего? Не сможешь ты путёвку дать. Спится и замёрзнет где-нибудь… — Меня хоть раз видели с рюмкой? — Катя остра на язык была. — Это не показатель! С твоей нищеты один исход! Что тебе родители ничего не дали, что и сыну ничего не светит! Не знаешь, что такое быть матерью! Зачем твоему дитю маяться? Избавься, пока не поздно! — Что ещё придумать?! И как вам не стыдно, мать же ведь! — Не стыдно мне. Сама детей подняла, и ты подними, если сможешь! А не сможешь — так и думай! После этих слов Катя с Клавдией даже не здоровалась, ходила мимо, гордо неся свой неуклюжий живот, даже не глядя в сторону соседки. — Что же на меня злишься, дурочка? Я тебе добра хочу! — качала головой Клавдия. — Ваше добро пахнет плохо, а у меня токсикоз! — огрызалась Катя и гладила живот, уговаривая ещё незнакомого Кузнечика. — Не бойся, малыш! Никто тебя не обидит! Что и кто позволил себе за восемь лет его жизни — Кузнечик маме не рассказывал. Жалел… Если обижали сильно, тихонько плакал где-нибудь, но молчал — понимал, мама расстроится сильнее. Обида ускользала, не оставляя ни злости, ни горечи. Чистые детские слёзы вымывали её из души, и уже через полчаса он не помнил, кто и что сказал — только жалел странных взрослых, которые не понимали простого. Без обид и злости жить проще… Клавдию Матвеевну Саша давно перестал бояться, но и любить особо не хотел. Каждый раз, когда она грозила и обзывала, Санёк убегал — не хотел видеть злые глаза и слушать острые, как лезвие, слова. И если бы Клавдия спросила, что он об этом думает, очень удивилась бы… Санёк её жалел. По-настоящему, так, как только он умел. Ему было жаль эту женщину, тратящую свои минутки на злость. Минутки Саша ценил как ничто на свете. Он давно понял: важнее их ничего нет. Всё можно вернуть, исправить — кроме времени. — Тик-так! — скажут часы. И всё… Нет минутки! Не поймаешь… Исчезла… И не вернёшь! Ни за какие деньги не купишь, ни за самый красивый фантик не выпрошаешь. Но взрослые почему-то этого не понимали… Устроившись на подоконнике, Саша ел пирожок и смотрел, как в саду бегают внучки Клавдии с другими детьми, отмечая день рождения Светланы. Именинница порхала, будто мотылёк в розовом платье, а Санёк зачаровано наблюдал, представляя её то принцессой, то феей. Взрослые сидели за большим столом у Клавдии, дети, недолго поиграв рядом, убежали гонять мяч к старому колодцу за домом. Санёк сразу догадался, куда они побежали, и бросился к окну маминой спальни, откуда лужайка видна, как на ладони, и долго смотрел, хлопая в ладоши, радуясь за других. Кто-то из детей ушёл к родителям, кто-то затеял новую игру. Только девочка в розовом платье крутилась у колодца, и Кузнечик сразу заметил, что это опасно — мама не раз предупреждала его, что колодец гнилой и подходить туда нельзя. В момент, когда Света поскользнулась и исчезла с поля зрения, Саша отвлёкся на мальчишек, собравшихся в кружок. Потом поискал глазами розовое пятнышко — и замер от ужаса: Светы не было. Саша выбежал на крыльцо и сразу понял: рядом со взрослыми её тоже нет. Почему не позвал на помощь — потом себя корил, но побежал на задний двор. Детвора не заметила пропажи девочки и не увидела, как Саша, подбежав к колодцу и увидев что-то светлое на дне, крикнул: — Прижмись к стенке! Боясь задеть Свету, он лёг на край, свесил ноги и скользнул в темноту. Он знал — у Светланы счёт на минуты: плавать она не умела, проверено не раз. Наглотавшись воды, пахнущей плесенью и чем-то гадким, девочка вцепилась в худые плечи Кузнечика. — Всё, не бойся! Я с тобой! — обнял её за шею, как учила мама. — Держись, а я буду кричать! Руки скользили по скользким брёвнам сгнившего сруба, Свету тянуло вниз, но Саша набрал воздух и закричал, как только мог: — Помогите! Он не знал, что дети разбежались почти сразу после того, как темная вода приняла его. Не знал, хватит ли сил — только бы прожила маленькая девочка в розовом! Красоты в мире так мало. Его крик услышали не сразу. Клавдия, не увидев среди гостей внучку, кинулась к столу: — Света где?! Гости не сразу поняли, что хозяйка ищет, только когда она с грохотом поставила блюдо и завопила так, что переполошились не только гости, но и проходящие мимо. Кузнечик успел крикнуть ещё пару раз: — Мама… И Катя, спешившая домой, почему-то ускорила шаг, забыв и про магазин. Она ворвалась во двор как раз в тот миг, когда Клавдия схватилась за сердце, осела на крыльцо Кати. Катя рванула на задний двор — услышала голос сына. — Я здесь, сынок! Гадать, откуда кричит он, не пришлось — Катю всегда пугал старый колодец. Сколько раз просила его засыпать или накрыть! Никому дела не было. Поставленный хлипкий заборчик помочь не мог… Раздумывать было некогда. Катя сорвалась к дому за верёвкой, на которой сушила бельё, и закричала: — За мной! Держите! К счастью, один из зятьев Клавдии был достаточно трезв, чтобы понять — быстро завязал крепкий узел, обернул миниатюрную Катю: — Давай! Я держу! Свету Катя нашла сразу — девочка вцепилась в шею и обмякла, а Катю затрясло от страха. Сашу в темноте она нащупать не могла… И тогда взмолилась — как когда-то в роддоме, когда кричала в небо, давая жизнь своему мальчику: — Господи! Не забирай! Потеряв дыхание, шарила рукой — и нащупала что-то худое, скользкое. Катя вытащила из темной воды сына, не думая, жив ли — закричала: — Тащи! И, поднимаясь над водой, услышала хриплый, слабый: — Мама… В посёлок Санёк вернулся через две недели из больницы настоящим героем. Свету выписали раньше — испугалась, надышалась воды, отделалась царапинами. Санёк получил больше повреждений — сломанная кисть, тяжело дышал, но мама рядом, а страх за Свету, что теперь постоянно навещала с родителями, растворился. Он просто радовался, что скоро домой: к своим книгам и любимому коту. — Мальчик ты мой дорогой! Господи! Да если бы не ты… — рыдала Клавдия, обнимая загорелого Сашу. — Ну всё, что хочешь для тебя! — А зачем? — пожал плечами мальчик. — Я просто сделал, что нужно. Я же мужчина! Клавдия, не найдя слов, обняла его снова, ещё не зная, что этот худой, неуклюжий Санёк-Кузнечик через несколько лет выведет броневик с ранеными из-под огня и сделает всё, чтоб помочь тем, кто будет, как когда-то он, звать маму… А на вопрос, почему он это делает, ведь с ним поступали иначе, Кузнечик ответит просто: — Я — врач. Так надо. Жить надо. Так правильно! *** Дорогие читатели! Ведь материнская любовь и вправду не знает границ. Катерина, несмотря на все трудности и предубеждения соседей, безмерно любила сына. Её вера и преданность помогли ему вырасти добрым и умным человеком. История напоминает о непобедимой силе родительской любви. Настоящий герой — тот, у кого доброе сердце: Санёк, «некрасивый» внешне, стал героем, когда бросился спасать девочку из колодца. Поступок, а не внешность, определяет суть — доброта, храбрость и милосердие, вот настоящая величина. Соседи, презиравшие Катю и сына, вынуждены были признать их достоинство после героического поступка Саши. История показывает: предрассудки разрушаются перед настоящими добродетелями, а самый ценный урок — уметь прощать, не держать зла и поступать правильно, даже если с тобой несправедливы. Как сказал Саша: «Я — врач. Так надо. Жить надо. Так правильно!» Эта история напоминает нам: человечность и сострадание всегда побеждают равнодушие и злость, а настоящая красота — внутри. Предлагаем задуматься: Верите ли вы, что доброта всегда находит путь и делает мир лучше? Какие примеры из жизни подтверждают, что внешность обманчива, а настоящее богатство человека — в душе?