Всё смешалось Москва, снег, огромные дворы и голоса, пропадающие в вате зимней метели. В самом центре вечера, наполненного запахом хлористого чая и маринованных огурцов, родственники собрались у старой пятиэтажки, будто бы на бал у хромой царицы. Причина их встречи была, как обычно, глубоко материальной; только все старательно притворялись, что это «ужин по семейному случаю».
Люба, нервная и утомлённая, рылась в сундуке, где хранились тряпичные мешочки именно в них баба Тося когда-то прятала рубли. Теперь бабушка уже не понимала ни времени, ни пространства, ни имён, ни лиц. Помнила только: мешочки, деньги, шкафчик на три полки выше табуретки.
Опять исчезли протяжно жаловалась Люба, не то себе, не то заплутавшему прошлому. Десять тысяч, не меньше. Не могла ошибиться! Я же сама считала аккуратно по пятитысячным и по мелочи Мам, помнишь, сколько там было?
Баба Тося не смотрела на Любу, а поворачивалась к фотографии деда Пети. Склонив седую голову, она тихо вздохнула:
Ой, Петенька, и зачем вся эта красота и внезапно спросила Женьку, внучку, А ты, Жень, не трогай мои ириски, гостиный же день А Тёма где? Опять школу прогуливает?
Пока Люба мотала купюры в пыльный платок, где прежде копилась бабушкина пенсия, в её голове крутился внутренний сюжет: кто-то крадёт. Это почти безумная мысль, ведь в эту московскую квартиру входят только свои, да все со своим уставом. Но мысли, как зима в её детстве, были упрямы и сини.
На пороге появился Артём высокий, шапка на затылке, взгляд ехидный.
Чего вы тут, как на сороковины? спросил Артём, убирая ключи от видавшей вида «Лады».
Тёма, беда! Денег опять нет, Люба всхлипнула. Я уже сама пенсию несколько месяцев прячу, а они всё хоп! исчезают.
Артём щурился, как будто подсчитывал транспортный налог на чужих лицах.
Хочешь знать, куда деньги исчезают? с ударением в голосе, как у следователя в плохом сне.
Он шагнул в коридор, вынес сумку Кати, полосатую, с отпечатками московской грязи. Не успела Катя моргнуть молния разошлась, содержимое вывалилось на липкий, вечно скользящий стол.
Помада, ключи, записная книжка и с комичным звоном деньги.
Пятитысячные и пятисотрублёвки, знакомые изгибы, ещё чуть пахнут бабкиным валидолом.
Глядите! триумф Артёма разлетался в пять комнат, как запах свежекопчёной рыбы на Яузе. Пока заходил, сумка упала, а отсюда он поднял пятирублёвую купюру, знакомая полосочка от шариковой ручки! Помните, Ваня рисовал? Вот они, бабкины купюры.
Жанна ела салат, а теперь закашлялась, будто захлебнулась морозным воздухом марта. Каждый глядел на купюры линия синяя, ложится поверх цифр ловко и незаметно.
Катя! все взглянули на девочку, которая до этого тихо считала свои мысли.
Катя посмотрела по сторонам растеряно:
Что ты делаешь, Артём?
Я ничего не делаю! Ты же сама видишь, сумка твоя, деньги твои
Это не правда! Катя вскочила, стол закачался и словно нога у стула стала нереально длинной.
Даже баба Тося, забытая в уголке комнаты, обернулась:
Кто шумит? Где мои тапки собачка утащила?
У Любы губы дрожали, а в глазах застыл полный бездны упрёк:
Катюша, ну как же так? Я тебе верила Бабушка-то как страдать будет?
Я ничего не трогала! Клянусь, это не я!
А кто же тогда? вцепился голосом в её тень Артём. Ты тут всё время крутишься, опекаешь бабку Ты. Только ты.
Катя стала пятиться, будто спасается от ледяной воды.
Да клянусь же! Я даже и не думала…
Но слово, как булыжник в прорубь. Деньги в сумке были её; улики рукавичками на улице только ей и принадлежат.
Ну всё. Артём словно подписал указ, Вопрос закрыт. Печально, Катя, честно. Но у бессильной бабки воровать могли бы ведь просто попросить.
Катю выставили за дверь сразу, сказали: остывай. За стеной остался вечный непонимающий тупик.
Потом тишина. Люба стала говорить с дочерью, как с обслуживающим персоналом: «Потом», «Не сейчас», «Занята». Катя звонила, пыталась вернуть себе голос и честь, родственники сразу вешали трубки, будто рука в телефон превращалась в глухую стену. Расследование Кати рухнуло, ни в одну квартиру не пустили.
Встретить удалось только маму.
Мам, милая, ну поверь! Я НЕ брала, не трогала, не могла! Ну почему ты мне не веришь?
У Любы на лице снежная усталость.
Катенька мне хочется верить. Но деньги были у тебя. Если бы только я это заметила простили бы как-нибудь, но все видели
Ну а если они выпадали из чужого кармана? Может, кто-то подложил?..
Не придумывай! холодно, отрешённо ответила Люба. Я твоя мать, верить хочу, но факты сильнее любви.
С этим обвинением Катя уходила, визжа по снегу подошвами.
Прощаться с бабушкой не разрешили.
Когда столичная метель растягивалась между дворами, Катя всё-таки пробралась к старой квартире, где теперь жила её мама. Там открыл дверь Артём невозмутимый, холодный, будто бы он не брат вовсе.
Что ещё? спросил он, как будто читает приговор.
Артём Дай мне поговорить. Последний раз.
Кать, ты правда хочешь спасать имя? Это бесполезно, ты теперь чужая. Смирись.
Может, ты ошибся? Может, деньги были в чужой сумке?
И вдруг Артём замёрз взглядом, как прорубь в январе.
А ты думаешь, почему я всё так устроил? Я сам их к тебе подложил, сестрёнка. Сам.
Мир съёжился до сантиметров тёмного коридора.
За что? выдавила Катя.
За квартиру, за наследство, за соревнование. Бабке осталось немного, квартира была уже на маму переписана. А мама ведь тебя любила за заботу, за вечную доброту. Мне бы ничего. Так я решил: все средства хороши.
Я же ради бабушки! Я любила её!
Артём усмехнулся, как будто треснувшая лампочка мигнула:
Не рассказывай. Ты уж слишком хорошая была для этой истории. А теперь всего лишь воровка. Всепрощенец тут один я.
Катя смотрела на дверь, которая теперь была навсегда чужой.
Вещи остались за порогом, правда застряла между ветром и снегом.
Артём победил. Наследственная справедливость, как сон, где поворачиваются лица, и никто не помнит, кто ты была только чёрная прореха: Катя украла у умирающей бабы Тоси.
А сны эти тянутся, как московские зимы бесконечно.
