Самое главное
Температура у Лизоньки подскочила с такой скоростью, будто она решила срочно сварить себе мозги. Градусник упрямо показал 40,5, и как по команде у девочки начались судороги такие, что Ирина вцепилась в косяк, стараясь не свалиться сама. Она на секунду застыла, не веря глазам, а потом метнулась к дочке, вся трясясь, как студень на доске.
Лиза захлебывалась пеной, дыхание сбивалось, будто внутри поселился невидимый удав. Ирина пыталась раскрыть ей рот пальцы соскакивали, не слушались, но в конце концов что-то получилось. Девочка вдруг обмякла, отключилась, перестала на всё реагировать. Сколько прошло пять минут, десять, никто бы и не вспомнил потом. Время не считалось стрелками, а стучало где-то в висках самой Иры.
Она следила, чтобы язык не перекрыл дыхание, держала Лизину голову, когда её билo электричеством собственных мышц. Самое важное было одно: Лиза должна вдохнуть. Лиза должна вернуться обратно.
Ирина орала кому попало на кухню, на стены, на потолок, даже в окно на московские дворы. Кричала в трубку 103 имя дочери так, будто голосом могла остановить смерть.
Позвонив Максиму, Ира словила такой приступ рыданий и икоты, что сумела только судорожно прошептать:
Лиза Лиза чуть не умерла…
Но в телефоне у Максима отозвалось короткое, как выстрел, слово: умерла.
Он схватился за грудь, словно туда воткнули оголённый провод. Ноги подкосились, и он медленно сполз на ковёр, будто кто-то вытащил из него батарейки: ни сил, ни мыслей, ни будущего.
Коллеги вокруг забегали поднимали, поддерживали под локти, кто-то плеснул корвалол, кто-то протянул стакан воды, кто-то гладил по спине. Успокаивающие слова летели в никуда, разбиваясь о глухую стену его отчаяния.
Максим просто не мог взять себя в руки. Пальцы тряслись, стакан гремел о зубы, а из горла вырывались обрывки, будто сломанный игрушечный зайчик:
У-у м-мме…р-р…ла Л-л-лиза у-мер-ла…
Губы побелели, дыхание стало сбивчивым, руки чужими, деревянными.
Шеф Виталий Иванович, не теряя ни минуты, подхватил Максима под локти и почти волоком втащил его в свой потрясающий внедорожник. Хлопнула дверца в салоне отозвалось громким эхом.
Куда ехать?! заорал он прямо в лицо Максиму, надеясь пробиться к его сознанию.
Тот сидел будто выскочивший в другую реальность: глазёнки были огромными, моргать он не умел, видимо, разучился. Застрял между Москвой и каким-то личным адом.
…Детская… городская больница… выдавил Максим, каждое слово отдавалось в глотке током.
До больницы было далеко. Особенно для того, кто только что услышал в трубку самое страшное слово.
Виталий Иванович втопил по полной: внедорожник кидался по Ленинградке, знак “стоп” превращался в украшение, светофоры в мигающие пятна, а встречные машины чудом раздваивались и втрое ускорялись.
На одном перекрёстке их чуть не снес блестящий чёрный джип: вырос откуда-то, как гриб после дождя. Расстояние между машинами на толщину кошки. Виталий Иванович резко вывернул, шины взвизгнули, из-под тормозов посыпались искры. Смерть проехала рядом, едва не прихватив на бампер кого ни попадя.
Максим этого, конечно, не заметил. Он сидел, сгорбившись, руки сжимали рот, сдерживая вой волка в полнолуние. А тут раз! в голове мелькнула яркая вспышка, как старая диафильм-проекция.
Лизе три года, она греется с ангиной, градусник пугает как счета за коммуналку зимой. Приезжает скорая, укол, свечки. Маленькая Лиза в пижаме с совами, вся мокрая от слёз, стоит на кровати. Ирина двадцать минут уговаривает её поставить свечку, девочка фыркает, трет нос рукавом, наконец сдаётся и говорит:
Ну давай… только не зажигай!
Максим вывалился тогда со смехом на ковёр: накануне ходили в храм, и Лиза решила, что свечи везде исключительно для привета святому.
Виталий Иванович к тому моменту вытащил внедорожник на широкий проспект огни, машины, холод как лезвие топора.
Память подкрутила следующую картинку. Через пару недель Лиза ползёт по громадному шкафу, как обезьянка в клетке. Влезла и довольная орёт, глядя сверху. Вдруг шкаф пошёл медленно-медленно заваливаться. Бах! Грохот на полкомнаты.
Ира визжит, Максим летит наперерез. Опоздал. Но Лиза выжила, хоть и поделилась синяками с мамой, зарыдала так, будто весь шоколад на планете закончился.
Её внимание спасла шоколадка как красная кнопка спасения. Лиза тут же перестала плакать, вытерла нос рукавом и спросила деловито:
А две можно?
Максим тогда подумал: если бы в больницах раздавали шоколадки, Россия уже победила бы и бессмертие, и депрессию.
А потом вечер, лампа, тишина дома. Ира говорит:
Завтра в церковь, свечку за здоровье поставим.
А Лиза, серьёзная до невозможности, спрашивает:
В попу, что ли?..
Ира закрыла ладонями лицо, а Лиза таращится глазами: “Вы определитесь, кто тут главный комик”.
В машине эта абсурдная фраза была как пощёчина по сердцу: эти её глупости и есть настоящая жизнь. Её жизнь.
До больницы доехали рывком, будто машина сама боялась замедлиться лишнюю секунду.
Лизонька жива, первое, что услышал Максим, её сразу увезли в реанимацию, уже третий час ждём новостей.
Ирину пустили к дочке. Максиму осталось сидеть и молиться, чтобы очередная Москва обошла стороной.
—
Был час ночи. Мир будто заглянул под одеяло и замер, став чужим и одиноким. Максим поискал глазами окно второго этажа больницы, где гремела борьба за жизнь Лизы.
В окне как в старом чёрно-белом кино появилась Ира. Стояла неподвижно, взгляд сквозь толстенные стёкла, вроде прямо в душу. Не моргала, не звонила, не махала. Просто смотрела, словно старалась не раствориться от страха.
Максим помахал ей рукой будто можно так отогнать беду. Позвонил ноль реакции. Ира стояла, как призрак любви, боясь сдвинуться с места.
Вдруг зазвонил телефон, резкий короткий сигнал.
Зайдите, сказали и бросили трубку.
Ужас подступил, как холодец к банкету: сгустился в горле, сковал ноги. Он попытался встать, но земля вцепилась в него железными пальцами, не пуская услышать, что там.
Он знал, что должен войти. Но не мог.
И вдруг из двери вышла медсестра. Молоденькая, с синяками под глазами, в истоптанных тапках. Направилась к Максиму.
Максим смотрел, и внутри всё устало рушиться.
Всё. Сейчас скажет.
Она подошла, чуть наклонилась и тихо проговорила, отчётливо и терпимо, как выносят приговор только нежный:
Жить будет. Самое страшное позади.
И тут мир развернулся. Губы задрожали, стали чужими, он сам стал пустым, как после доброго пьянства. Хотелось сказать хотя бы “спасибо”, хотя бы “Господи”, хотя бы выдохнуть по-настоящему. Но получалось только шевелить уголками рта и рыдать горячими слезами живыми, настоящими.
—
С той ночи у Максима всё стало иначе. Его больше не страшили ни рубль к рублю, ни строгие отчёты, ни увольнение. Ему стало плевать, кажется, даже на собственные глупости.
Важно было только одно память о той бессонной ночи. О том, как жизнь может внезапно превратиться в швейцарский сыр. О том, как легко может исчезнуть тот, ради кого ты готов переписать всю Конституцию.
Всё остальное вдруг выцвело, как старые марки на антресолях.
Будто кто-то жирным карандашом разделил мир на “до” и “после” и в “после” был только настоящий страх, а все остальные размякли, как макароны без соли.
