– Мой внук не будет левшой, вдруг сказала Варвара Игнатьевна, и ее слова эхом покатились по серому коридору, завиваясь лентой тумана между кленовыми шкафами и кипой газет. Свет в кухне дрожал, ломая тени на стенах, словно кто-то подглядывал сквозь глазок рассола в банке.
Артем повернул голову к тёще. Щеки у него стали холодными, как фарфоровая чашка, а глаза помутнели, будто он глотнул лишнего мороза.
И что тут такого страшного, Варвара Игнатьевна? голос его был глух, далекий, как поезд за туманным окном. Павлуша родился левшой, это его… особенность.
Особенность! сплюнула Варвара Игнатьевна, и по столу прокатилась морщинистая волна. Нет тут никакой особенности, одно лишь недоумие! Правой рукой испокон веков водят. Левая от нечистой силы. Так всегда на Руси было!
Артем едва не рассмеялся: век XXI за окнами, но её слова скрипели по полу, как дубовые поленья где-то под Волгоградом.
Варвара Игнатьевна, ведь врачи уже…
Твоя медицина мне до лампочки! рассекла она взглядом, в котором была и метель, и костер. Я Лешу своего переучила вот тебе и результат, вырос нормальный мужик, на тракторе ездит через всю Саратовскую область! Павлушу переучите, пока он маленький: скажете ещё спасибо.
Она выскользнула из кухни, оставив Артема в одиночестве с непонятным ощущением: будто из чайника только что выполз длинный серый кот, а за ним след тонкой недопитой заварки.
Сначала Артем не придал этому значения. Ну мало ли бабка, свои тараканы. У каждого поколения свой рюкзак с предрассудками, он так думал. Смотрел, как Варвара Игнатьевна осторожно у Павлуши за столом вынимает ложку из левой руки и вкладывает в правую, думал: гибкая, детская психика всё стерпит, бабушки тут не страшны.
Павлуша был левшой с крошечных лет. Артем помнил, как он ещё в два года хватал кубики именно левой рукой, левой же начинал рисовать, коряво и по-своему упрямо. Это было каким-то органичным проявлением: как цвет его глаз блекло-голубых, как вечерний туман над Волгой.
Но Варвара Игнатьевна смотрела иначе. Для неё леворукость была браком производства, как ржавая кастрюля ее уродливое пятно нужно было скорее зашкурить. Каждый раз, когда Павлуша тянулся к карандашу левой, бабка поджимала губы: так он будто хулиганство творит, а не ракеты рисует.
Павлуша, правой, укоряла она. Только правой! В нашем роду ни одного левши отродясь не было и не будет на том стояла земля Русская!
Я Лешу переучила и тебя сделаю человеком.
Однажды Артем услышал, как она героически рассказывала Ирине эту свою “битву” история про Лешу, который был не такой, да мать его спасла: бинтовала руку, караулила, журила. И теперь взрослый герой, а не чудо-юдо. Гордо звучали эти слова, как победная речь на линейке в первосентябрьское утро, и у Артёма по шее побежали мурашки.
Поначалу было незаметно. Мелочи, которые появлялись в сыне: Павлуша стал медлить, перед тем как дотянуться до кружки застыл на полсекунды, словно ждал сигнала семафора где-то внутри себя. Потом оглядывался не смотрит ли бабка с кукольными глазами, как в хрестоматии на полке.
Папа, а какой рукой надо? спрашивал он за ужином, глядя испуганно на рубиновые пельмени.
Которой тебе удобно, сынок.
А бабушка говорит…
Бабушку слушать и зимой кашу топить! Слушай себя, делай как хочешь.
Но рука дрожала, Павлуша путался то уронит вилку, то вовсе не двинется. Былой детский азарт сменился ловкой настороженностью. Он будто больше вообще не знал, какой он, где правая, где левая, где его правда, где бабкина.
Ирина всё видела, и Артём замечал, как она прикусывает губу, когда мать отнимает ложку. Отводила глаза, когда бабка начинала суровые проповеди о «правильной» жизни. Выросла она под гнётом, научилась молчать, просто ждать буря пройдёт.
Артём пытался говорить:
Ира, не нормально это. Смотри что с ним?
Мама добра желает.
Тут не в добре дело! Ты видишь, он путается, себя не слышит!
Она пожимала плечами, уходила. За годы научилась гнуться под ветром, как лоза под первым снегом.
Тем временем Варвара Игнатьевна лишь раззадорилась. Теперь она не просто переставляла ложки она считала нужным комментировать каждое движение, хвалила за “правильную” руку, вздыхала при “неправильной”.
Вот видишь, Павлуша, выходит! Я из Леши человека сделала, и из тебя сделаю.
Тут Артём не выдержал. Дождался, когда Павлуша уедет на волшебном ковре-самолёте прятаться в свою комнату.
Варвара Игнатьевна, давайте оставим ребенка! Он левша и что? Нет никакой беды. Не трогайте.
Она окаменела посмотрела так, будто в дверь влетела стая ворон.
Ты мне указывать будешь? Нет, сынок. Я троих воспитала, а тебя не слушаюсь! Ирина моя дочь и твой Павлуша и мой внук. Я его так просто не запущу!
Слово “такой” сказала брезгливо, будто речь о какой-то мерзости.
Тут Артём понял: сказка кончилась, началась партизанщина. Молчание в доме стало густым, как борщ на третий день. Переговоры велись через Ирину, а Павлуша прятался за шторку с планшетом, становясь прозрачным.
В одну субботу, когда Варвара Игнатьевна колдовала над кастрюлей борща капуста шуршала по доске, нож сверкал, как майская молния, Артём подошёл вплотную.
Варвара Игнатьевна, вы не так режете!
Она даже не повернулась.
Что ещё за новости?
Капусту надо резать тоньше, не поперёк, а вдоль. И чеснок не так выдавливаете.
Она хмыкнула, но рука замедлилась.
Вы всю жизнь готовите неправильно. Дайте покажу!
Потянулся к ножу. Она резко отдернула руку нож вздрогнул в воздухе.
Соображаешь, нет?
Просто хочу научить. Вот воды много! И огонь не тот… и картошку нужно раньше бросать!
Всю жизнь так делаю, и никто не жаловался!
Пора переучиться. С нуля.
Она застыла: нож как крест на ладони. В глазах половина растерянности, половина войны.
Что ты городишь, Артём?
То, что вы каждый день повторяете Павлуше. Переучиваться надо! Так нельзя. Надо по-другому.
Это не одно и то же!
Да ошибок нет. Самое то же. Вам удобно и ему удобно. Так почему его мучаете?
Щёки Варвары Игнатьевны заалели: будто она мимо самовара шла и обожглась.
Он еще маленький! Может измениться!
А вам-то не пяти лет, а упрямства как у оглобли. Кто дал вам право ломать его?
Она сжала губы и, замкнув руки, смотрела в никуда. Борщ кипел, никому не нужный.
Я думала, так лучше… проскрипела она.
Ваша любовь не его счастье.
Ты меня учить будешь?
Буду, если не прекратите. Буду вам каждый раз объяснять, как держать нож, в какой руке клей, как завязывать косынку. Посмотрим, сколько выдержите.
Дом дрожал, Борисоглебск за окном скрипел фонарями.
Мелочность это! прошипела тёща.
А иначе до вас не доходит.
Что-то в ней надломилось, словно зеркало откололось. Она вдруг осунулась, тень легла вокруг глаз, и стала маленькой, седой и чужой.
Я по любви…
Я знаю. Но хватит такой любви. Не мучьте Павлушу или больше не увидите!
Вечером Варвара Игнатьевна закрылась у себя. Ирина долго молчала рядом, положив голову на плечо Артёму.
Меня никто не защищал, еле слышно сказала она. Мама всегда знала лучше. А я… просто смирялась.
Он прижал ее к себе.
В нашем доме больше не так. Ни для кого.
Ирина кивнула и крепко сжала его ладонь своими пальцами. А из детской доносился тихий, ныряющий звук: Павлуша рисовал по белому листу левой рукой, и никто больше не говорил, что это стыдно, неудобно или «не по-русски».
