Дневник, 15 марта
Сегодняшний день снова начался с тяжелого разговора с моей тёщей, Тамарой Сергеевной. Всё никак не могу понять, почему вопрос о том, какой рукой пишет ребёнок, до сих пор заставляет нашу семью так переживать. Она, как всегда, стояла на своём:
Мой внук не будет левшой! с явным раздражением заявила она.
Я почувствовал, как во мне закипает злость. Уже который раз слышу это из уст Тамары Сергеевны, а будто ничего и не меняется. Мы живём в XXI веке, а она будто из прошлого века, всё повторяет про какие-то “правильные руки”.
И что же в этом дурного, Тамара Сергеевна? Илюшка всегда тянулся к игрушкам левой рукой. Это же его особенность, а не порок.
Какая ещё особенность! она аж фыркнула, Дурная привычка, а не особенность. У нас испокон веку правая рука главная, а левая от лукавого.
Я с трудом сдержался, чтобы не засмеяться. Слушать подобные речёвки в наше время смешно. Но мне и обидно: почему нужно переучивать ребёнка только потому, что так “принято”?
Первые дни я не обращал внимания на её попытки повлиять на Илью. Ну что ж, подумал, каждый человек несёт свой багаж стереотипов. Видел, как она за обедом аккуратно перекладывает ложку из его левой руки в правую. Решил не страшно, Илья ещё маленький, не воспримет это всерьёз. Но не тут-то было.
Я отлично помню, как с самого раннего детства ещё в год с небольшим Илья всегда всё брал левой рукой. Даже крошечные машинки таскал ей, и когда начал рисовать, делал это только левой. Мне казалось это такими милыми и естественными жестами. Для меня это часть его уникальности, как голубые глаза или ямочка на щеке.
Только для Тамары Сергеевны левая рука как клеймо. В её мире это прям-таки дефект, требующий немедленного исправления. Каждый раз, когда внук брал карандаш левой, она смотрела на него так, как будто он взял в руки стеклянную змею.
Правой, Илюша! Правой рукой работай!
Опять с этой левой? У нас никто левшой не был и не будет!
Я Сереже переучила и тебя переучу!
Я однажды слышал, как она Ольге рассказывала, как “исправила” своего сына Серёжу. Её гордость за “подвиг” звучала так, будто она совершила что-то великое. Привязывала, говорит, ему левую руку на ночь, учила строго, наказывала. И теперь Серёжа вырос “настоящим мужчиной”.
У меня внутри все сжалось я не хотел, чтобы с Ильёй было то же самое.
Сначала изменение в сыне были едва заметны задумался, задержал руку над вилкой, словно решал сложную задачку. А потом всё чаще оглядывался на бабушку, как бы ожидая её реакции.
Папа, а какой рукой можно брать?
Сынок, как тебе удобнее.
Только бабушка говорит, что надо правой…
Я всегда говорил: слушай себя, не обращай внимания на бабушку. Но тревожность у Ильи уже закралась. Он стал путаться, ронял предметы, запинался на ровном месте. Его лёгкость и уверенность исчезли, вместо них пришла скованность, осторожные движения будто перестал доверять самому себе.
Ольга молча наблюдала за всем этим. Я часто замечал, как она поджимает губу или отводит глаза, когда её мать начинала мораль читать за столом. Оля привыкла не спорить просто ждать, когда всё утихнет, не лезть.
Я начал заводить разговоры:
Оль, ты же видишь, как на него это влияет?
Мама же добра хочет…
Но ты же видишь его теперь? Он боится ошибиться.
Ольга только вздыхала и глотала свои слова нельзя идти против своего детства, мать всегда решала за неё, и старые страхи оказались сильнее материнского инстинкта.
Всё становилось хуже. Тамара Сергеевна, видимо, нашла себе “дело” и теперь не только поправляла внука, а буквально следила за каждым его движением. Когда он случайно что-то делал правой, хвалила его с особой гордостью; когда левой в голос вздыхала.
Вот, видишь, Илюша, всё получается! Главное стараться. Я из дяди Серёжи человека сделала, и с тебя человека вылеплю.
Настал момент, когда я понял, что молчать дальше нельзя. Дождался, когда Илья пошёл играть в свою комнату, и встал перед Тамарой Сергеевной лицом к лицу:
Тамара Сергеевна, давайте перестанем мучить ребёнка. Он левша, и это нормально.
Она резко развернулась, надулся, будто я её оскорбил:
Ты мне указывать будешь? Я троих детей вырастила! Своего сына и переучила, и никакой беды. Твой Илья и мой внук, тоже, между прочим. Я ему зла не желаю!
А вы уверены, что это не делает хуже?
Не позволю, чтобы вырос… такой.
В её глазах мелькнуло что-то неприятное будто речь о чём-то позорном.
Я понял словами её не переубедить.
Последующие дни стали настоящим противостоянием. Она начала общаться со мной только через Ольгу, демонстративное молчание наполнило квартиру густым напряжением. Я тоже отвечал тем же. За обедом обмен короткими фразами, каждая из которых летела через Олю.
Оля, скажи, что суп готов.
Оля, передай, что я подогрею, когда нужно.
Ольга стала ещё бледнее и тревожнее, а Илюша совсем ушёл в себя, прятался за диваном с планшетом.
Однажды, в субботу утром, когда она, как обычно, колдовала над кастрюлей борща, мне пришла в голову идея. Она уверенно шинковала капусту быстрыми, выверенными движениями.
Я подошёл и сказал:
Знаете, вы неправильно шинкуете. Так капусту не режут.
Она не обернулась, только усмехнулась:
Ты что, с ума сошёл?
Серьёзно. Надо мельче и вдоль волокон. И воды, кстати, слишком много, и свёклу вы не так кладёте.
Я борщ всю жизнь так готовлю! ощетинилась она.
А я считаю, надо переучиваться. Раз вам так удобно, это не аргумент. Надо правильно.
Она отложила нож и повернулась ко мне с ошарашенным видом:
Ты совсем? Это же не про одно и то же!
А мне кажется, ровно про одно. Почему вам можно жить привычно, а Илье нет? Ведь вы его ломаете.
Тишина. Я видел, как в ней что-то оборвалось. На лице проступила настоящая усталость, обида. Она вдруг показалась мне маленькой и растерянной.
Я же любя… начала она тихо.
Знаю. Но любить можно по-разному. Если не прекратите, больше не увидите внука.
Борщ в это время почти убежал даже никто и не шелохнулся.
Тем же вечером, когда Тамара Сергеевна ушла в свою комнату, Ольга села рядом со мной на диван и долго молчала.
Никто меня так не защищал раньше, едва слышно сказала моя жена. Мама всегда знала лучше…
Я крепко обнял её.
В нашей семье этого больше не будет, пообещал я.
Ольга сжала мою руку и впервые я почувствовал, что она правда благодарна.
А из детской доносилось тихое шуршание карандаша по бумаге Илья рисовал. Снова своей левой рукой. И никто ему больше не говорил, что это неправильно.
