Раиса Петровна, с чего вы взяли, что я обязана содержать вашего сына? Он мой муж, мужчина, он должен обеспечивать меня, а не наоборот!
Василиська, откройте, это я! Пирожки со сметаной и капустой принесу, как Павлушке поособенному! голос за дверью был громким и настойчивым, не оставлявшим шанса притвориться, что дома никого нет.
Василиська вытёрла руки о кухонное полотенце, бросив тяжёлый взгляд на мужа. Павел сидел за столом, глядя в остывшую чашку с чёрным кофе, будто впитывая в себя весь экзистенциальный кризис. Он не отреагировал на звонок, словно дверь лишь шум внешнего мира, не способного пробиться в его внутренний мир.
Открыв замок, она натянула улыбку, ровной, как у вежливой гостьи. На пороге стояла Раиса Петровна массивная женщина в тёмном пальто, с острым, проницательным взглядом и пакетом, откуда доносился аромат свежих пирожков с капустой. Она не вошла, а будто вплыла в прихожую, несущую ауру неоспоримой правоты.
Здравствуй, Василиська. Что ты такая бледная? Не чувствуешь силы? спросила она, окидывая квартиру взглядом, словно измеряя всё вокруг. Павлуша где? На кухне? Я так и знала.
Не дожидаясь приглашения, Раиса прошла в кухню, мгновенно нарушив безупречный порядок, который так дорожила Василиська. Глянцевые стальные поверхности и минимализм казались неподходящей ареной для её материнской заботы. Павел, оторвав взгляд от чашки, кивнул, выдавив из себя едва заметную улыбку.
Привет, мама. Зачем так рано?
Для матери нет «рано», сынок, провозгласила Раиса, ставя пакет с пирожками на стол, как знамя. Ты выглядишь измождённым, осунулся. Вот, подкрепись, пока горячие.
Василиська поставила чайник на плиту, двигаясь почти бесшумно, но в каждом её движении дрожало напряжение. Она ощущала себя актрисой в давно заскучавшем спектакле, где реплики уже заучены. Сейчас начнутся мелкие разговоры о погоде, о здоровье дальних родственников, о ценах на базаре, а потом, когда почва будет удобрена бытовой болтовнёй, Раиса перейдёт к главному.
У тебя всегда всё чисто, Василиська, почти стерильно, заметила свекровь, проводя пальцем по столешнице и, к её удовлетворению, не обнаружив пыли. Только уюта маловато. Мужчине ведь тепло нужно, особенно в такой непростой период.
Чай? Чёрный или зелёный?
Чёрный, как обычно. Павлик, хотя бы пирожок съешь. Горячий ещё. Сидишь без аппетита, смотреть больно, пододвинула Раиса тарелку к сыну.
Павел вздохнул, взял пирожок, но не стал сразу откусывать. Он вертел его в руках, словно это был философский артефакт. Не до пирожков сейчас, мама. Думы.
Эти слова стали сигналом. Раиса мгновенно сосредоточилась, её лицо приняло скорбнопонимающее выражение, отточенное годами.
Видишь, Василиська, человек в себе, в поиске. Творческая натура не может ходить от звонка до звонка. Ему нужно время, чтобы переосмыслить, найти новый путь. В такие моменты поддержка близкого человека бесценна. Женская мудрость подставить плечо, когда мужчине тяжело. Понять, принять
Голос её был тихим, обволакивающим, как тёплое, но удушливое одеяло. Павел слушал её, словно мученик, молча соглашаясь. Василиська разливала кипяток по чашкам, и пар, поднимаясь над фарфором, казался единственным живым явлением в этой кухне.
Она дождалась паузы, посмотрела в глаза Раисе. Пауза затянулась, и свекровь, поняв, что убеждения не работают, голосом стал стальным.
Василиська, Павлуше сейчас тяжело, он в поиске, ты должна его поддержать, войти в его положение
Звук ставящегося на подставку чайника прозвучал, как выстрел. Василиська повернулась, и её улыбка исчезла. Взгляд стал холодным, направленным прямо в лицо свекрови. Павел инстинктивно обхватил её плечи, почувствовав, как меняется атмосфера.
Раиса Петровна, без «Василиська», голос Василиськой прозвучал ровно, без эмоций, делая её слова ещё более угрожающими. Ваш сын мужчина сорока лет, а не потерявшийся щенок, которого нужно приютить. Я уже всё ему ясно объяснила, без ваших намёков. Либо он завтра идёт на любое собеседование, хоть грузчиком, хоть курьером, либо собирает вещи и едет к вам.
Маска сочувствия сползла с лица Раисы, обнажив жёсткое выражение. Она выпрямилась, её фигура стала монументальной.
Да как ты
Именно так, перебила её Василиська, не повышая голоса. Вы его так вырастили входите в положение. Я же вышла за партнёра, а не за проект, требующий постоянных инвестиций. У меня нет места для вашего балласта.
Слово «балласт» повисло в воздухе. Павел дернулся, словно его ударили, и наконец заговорил.
Василиська, что ты говоришь при маме
Но ни одна из женщин не обратила на него внимание. Их спор стал фоном.
Я всегда знала, что в тебе нет сердца, прошипела Раиса, глаза сузились. Только калькулятор в голове. Деньги, деньги, деньги А душа? Ты понимаешь, что такое творческое выгорание? Это не лень! Это когда человек отдал себя работе и теперь нуждается в восстановлении. А ты с собеседованиями! Хочешь, чтоб гений разносил пиццу?
Василиська коротко, беззвучно рассмеялась. Этот смех был страшнее крика.
Гений? Не смешите. У вашего сына не тонкая душа, а толстый слой инфантильности, который вы поливали все сорок лет. Вы с детства кормили его пирожками, говорили, что он особенный и непонятый. Вот он и вырос, уверенный в своей «особенности», но не способный её доказать, кроме как вздыхать над остывшим кофе. Его «выгорание» пришло, когда попросили взять на себя ответственность.
Каждое её слово было точным ударом. Василиська констатировала факты, и эта холодная констатация унизила сильнее любой истерики.
Мой сын одарённый! воскликнула Раиса, стукнув ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. Ты меркантильная мегера, которой важны лишь деньги, а не то, что творится в его душе!
Верно, ответила Василиська спокойно. Мне всё равно, что творится внутри человека, который две недели лежит на диване, пока жена работает, чтобы платить за квартиру, в которой он лежит. Не надо мне рассказывать о женской мудрости. Вы уже применили её и получили результат, сидящий за моим столом, не в состоянии защитить себя. Хватит. Допивайте чай и забирайте своего искателя. Ему нужен чемодан.
Слова о чемодане упали на стол, как капли кислоты, разъедая семейный приличие. Павел, до этого лишь бледный силуэт, встал, отодвинул пирожок и посмотрел на Василиську, но не как муж на жену, а как пророк на заблудшую паству.
Ты никогда не понимала, начал он тихо, но с вибрирующим пафосом. Ты пыталась втиснуть меня в свою парадигму: работа, зарплата, отпуск. Ты видишь лишь оболочку, а я говорю о сути!
Раиса Петровна тут же поднялась, её взгляд стал торжественным.
Слышишь? Ты вообще понял, что сказал? Ему тесно в твоём мире!
Павел жестом остановил её.
Я не просто «уволился», как ты говоришь, сказал он, вставая в роль лектора. Я вышел из системы, которая крушит личность, делает человека функцией. Я ищу не работу, а предназначение. Это требует времени, погружения, внутренней работы, духовного труда, гораздо сложнее, чем перекладывать бумажки с девяти до шести.
И что ты сделал за эти две недели? спросила Василиська холодным спокойствием. Открыл закон термодинамики, лёжа на диване? Или нашёл дзен, глядя сериалы?
Вот! воскликнул он, указывая пальцем в потолок. Ты пытаешься измерить духовный капитал в рублях! Тебе не понять, что такое выгорание, когда ты истощаешь не тело, а душу! Я отдал корпорации лучшие годы, а получил пустоту. И теперь ты требуешь, чтобы я снова пошёл в рабство! Ради чего? Ради новой модели телефона? Ради отпуска у моря, где люди фотографируют еду?
Именно! подхватила Раиса, вложив в слова всю свою материнскую ярость. Ей нужен не орёл, а рабочая лошадь, тащить её повозку!
Василиська слушала их дуэт, чувствуя, как внутри закипает холодный яд. Она посмотрела на Павла, на Раису, и картина завершилась: это был не спор, а столкновение вселенной лжи и эгоизма. Она больше не хотела играть.
Раиса Петровна, с чего вы взяли, что я должна содержать вашего сына? Он мой муж, он мужчина, он должен меня обеспечивать, а не наоборот! бросила она в лицо свекрови открытою яростью.
Тишина охватила кухню, словно замерла даже пыль в солнечном луче. Павел замер с раскрытым ртом, его поза изменилась с проповеднической на растерянную. Раиса покраснела, выдохнула звук, но Василиська не дала ей шанса.
Она развернулась и, шаг за шагом, вышла из кухни, её походка была твёрдой и размеренной. Павел и Раиса переглянулись, в глазах их смешались недоумение и тревога.
Через минуту Василиська вернулась, неся большой тёмносиний чемодан на колёсиках тот же, с которым они когдато ехали в свадебное путешествие. Она поставила его посередине кухни, между столом и ошарашенной парой, закрыла замки и резко открыла крышку. Пустота внутри выглядела как символ отказа.
Василиська что ты делаешь? пробормотал Павел, обретая голос.
Она не обратила на него внимания, подошла к шкафу, где висело его кашемировое пальто, и бросила его в чемодан.
Это для поиска себя в холодных реалиях, произнесла она металлическим голосом.
Затем из ящика достала его выглаженные рубашки, бросила их в чемодан, потом книги по саморазвитию, свернув их в горку.
Духовная пища для пути, сказала она, закрывая крышку с грохотом, и толкнула чемодан к ногам Раисы Петровны.
Вы говорили, что ваш сын одарённый. Забирайте свой дар, я наелась, оформляйте возврат производителю, прошипела она, глядя в глаза свекрови.
Она вышла, оставив позади пустой звук падающих дверей. В квартире воцарилась оглушающая тишина, которую уже никогда не нарушит их совместный быт.
