Ноябрьский вечер, когда дождь со снегом стучит в окно, а ветер в трубе завывает, словно голодный волк, я сидел в своей медпунктской печке, где тепло и уют. Я уже собиралась уходить, как дверь заскрипела, и на пороге появился Григорий Сомов высокий, плечистый мужик, будто бы весь ветром с ног сдут. На руках у него была крошкадевочка, его дочь Ангелина.
Григорий положил ребёнка на кушетку, отступил к стене и замер, будто статуя. Я глянула на девочку, и сердце мгновенно ушло в пятки. Маленькое лицо покрыто сухими губами, в глазах дрожали слёзы, а она еле-еле шептала: «Мама мамочка». Ей тогда даже пяти лет не было. Температуру измерила почти сорок градусов.
Гриша, что ты сидишь? Давно она так? спросила я, бросая взгляды на ампулу и шприц. Он молчал, смотрел в пол, щёки его полные желвак, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Словно он находился в другом мире, в своей горечи. Я поняла, что лечить надо не только ребёнка у этого мужчины душа в клочья, раны глубже любой болезни.
Укол сделал, ребёнок успокоился, дыхание стало ровнее. Села рядом, погладила его горячий лоб и шепнула Григорию:
Оставайтесь здесь. Куда вы в такую бурю? Сядьте на мой диван, а я посижу с дочкой, пока не успокоится.
Он лишь кивнул, но не пошёл никуда, оставшись у стены до рассвета, как часовой. Я всю ночь меняла компрессы, поила Ангелину водой, мысли мои крутились вокруг него.
В деревне ходили разные слухи о нём. Год назад утонула его жена, Катерина красавица, звонкая как речка. После её смерти он будто замёрз, ходил, не живя. Работал за троих, держал дом в порядке, но глаза его пусты, как безжизненные окна. Проклинающие языки говорили, будто он в тот день на берегу сказал злое слово, и жена в отчаянии бросилась в воду. С тех пор он не берёт ни чашки, ни сигарет, но вина всё равно гложет, как крепкая водка в сердце.
К утру Ангелина почувствовала облегчение, температура упала. Она открыла глаза васильковые, такие же, как у матери, посмотрела на меня, а потом на отца, губы снова задрожали. Григорий подошёл, неуклюже коснулся её руки и отдернул, будто обжёгся. Он боялся её, ведь в ней отражалась вся его Катерина, вся его боль.
Я оставила их у себя ещё на день, сварила куриный бульон, кормила Ангелину ложкой. Девочка ела молча, почти не разговаривала, отвечая лишь «да» и «нет». Отец тоже молчал: наливает суп, отрезает хлеб, заплетает косичку своими грубыми пальцами всё в безмолвии, а в доме звучит лишь гнетущее молчание.
Я старалась, угощала их пирожками, приносила варенье под предлогом «некуда», но они жили как два чужих человека в одном доме, между ними стояла ледяная стена, и никто не знал, как её растопить.
Весной к нам в село пришла новая учительница из города, Ольга Петровна. Тихая, интеллигентная, с печалью в глазах, у неё тоже была своя тяжелая история. Она взялась учить детей, и Ангелина попала в её класс. Ольга сразу заметила молчаливую печаль девочки и начала помаленьким каплям её согревать: приносила книжки с картинками, дарила цветные карандаши, после уроков читала сказки. Девочка тянулась к ней, как к свету.
Однажды, зайдя в пустой класс, я увидела их вдвоём: Ольга читает, а Ангелина прижалась к ней, слушая, словно в замедленном времени. На лице учительницы было спокойствие, которой я давно не видел.
Григорий сначала смотрел на это со скепсисом, но когда увидел дочь с учительницей, его лицо окоченело. Он схватил её за руку, но в его голосе не было ни «здравствуйте», ни «до свидания». Он увидел в доброте Ольги лишь жалость а для него жалость была хуже пощёчины.
Однажды у магазина Ольга с Ангелиной вышли за мороженым, а Григорий подошёл, увидел их, нахмурился и, улыбнувшись, сказал:
Григорий Иванович, здравствуйте. Мы тут вашу дочку балуем.
Он выхватил мороженое из рук Ангелины и бросил его в мусорку.
Не лезьте в чужие дела, крикнул он. Мы разберёмся сами.
Девочка заплакала, Ольга осталась стоять, глаза её полны обиды и боли. Григорий ушёл, таща за собой рыдающую дочь. Сердце моё сжималось от того, как он сам себя разорвал.
Позднее он пришёл ко мне за корвалолом, жалуясь, что «давит сердце». Я налила ему стакан, села напротив и сказала:
Это не сердце давит, а горе. Ты думаешь, молчанием защитишь дочку? Ты её медленно убиваешь. Ей нужны ласковые слова, тепло. Любовь не в горячем борще, а в взгляде, в прикосновении. Отпусти Катерину в своём сердце, иначе ты будешь вечно тянуть её за собой.
Он слушал, голову опустив, потом взглянул на меня, и в его глазах отразилась вселенская мука.
Не могу, прошептал он. Не могу
Он ушёл, а я сидела, глядя ему вслед, понимая, как тяжело простить самого себя.
Конец мая, всё цвело, пахло черёмухой. Ольга снова оставалась с Ангелиной после уроков, они сидели на школьном крыльце и рисовали. Ангелина нарисовала дом, солнце и большую фигуру папу, рядом с ним чёрное пятно, нарисованное карандашом.
Ольга посмотрела на рисунок, и в её глазах чтото переломилось. Она взяла девочку за руку и пошла к дому Сомовых. Я шла мимо, хотела спросить, нужен ли им какойто совет. Увидела, как Ольга стоит у калитки, колеблется, а в дворе Григорий пилит дрова, щепки летят, как вспышки гнева.
Она всё же вошла. Григорий выключил пилу, обернулся лицо его стало тёмнее грозы.
Я же просил пробормотал он.
Простите, тихо сказала Ольга. Я не к вам пришла, лишь Ангелину привела. Хочу, чтобы вы знали…
Она рассказала о своей потере: муж погиб в аварии, она годом не выходила из дома, закрывала шторы, сидела и ждала смерти. «Я тоже вину себе кляла, шепнула она, думала, что если бы удержала его, всё было бы иначе. Но горе лишь предаёт память, а жизнь требует дышать ради тех, кто живёт рядом».
Григорий слушал, маска непробиваемости медленно спадала. Он закрыл лицо руками, дрожал, не плача, а тряся всё своё тело.
Я виноват, пробормотал он сквозь слёзы. Мы смеялись в тот день, она в реку полезла, вода была ледяная. Я кричал, а она смеялась, потом поскользнулась, ударилась головой Я нырял, искал её, но уже не успел
В тот момент из дома на крыльцо выбежала Ангелина. Она стояла, глядя на плачущего отца, её глаза полны лишь детской жалости и любви.
Папа, не плачь, произнесла она, мама на облачке, смотрит на нас, не злая.
Григорий упал на колени, обнял дочь, рыдая, как ребёнок. Ольга тоже плакала, но её слёзы уже смывали боль, а не гасили её.
Время шло, лето сменилось осенью, потом снова весна. В нашем Заречье стала на одну семью больше, не по документам, а по сердцу.
Сижу теперь на своей завалинке, солнце греет, пчёлы жужжат в цветущей вишне. По дороге идут Григорий, Ольга и Ангелина, держатся за руки, смеются. Ангелина теперь щебечет без умолку, её смех звучит, как колокольчики, разливаясь по улице.
Григорий совсем другой человек. Плечи расправил, в глазах появился свет, он улыбается Ольге и дочке тихой, счастливой улыбкой, которой дарят те, кто нашёл своё сокровище.
Остановились у меня, поздоровались:
Здравствуйте, Семёновна, сказал он, и в его голосе столько тепла, что хочется согреться.
Ангелина подбежала, подарила мне букет одуванчиков.
Это вам! сказала она.
Я приняла цветы, глаза мои блестели от слёз. Он отцепил свой «прицеп» тяжёлое горе. Любовь помогла, и мужская, и женская, и детская.
Они пошли к реке, и я подумала, что теперь она для них не место памяти о боли, а просто река, где можно посидеть, помолчать о своём светлом, и смотреть, как вода уносит всё плохое.
И я пришла к выводу: человек сам может выбраться из ямы печали, но без руки, протянутой рядом, путь становится вдвое тяжелее.
Семёнова Валентина.
