В нашем селе Кузнецово однажды отметилась свадьба, о которой говорили еще через неделю. Иван Петрович, главный механик в совете, известный своей золотой ладонью, взял себе в жёны Ольгу девушку, словно красный мак: яркую, звонкую, со смехом, будто колокольчик. Их союз выглядел, будто сошёл со страниц сказки. Родители построили им новый двор, украсили ворота ленточками, а праздник растянулся на три дня: музыка гремела по всей улице, аромат шашлыка и сладких пирогов наполнял воздух, а гости громко выкрикивали «Горько!».
Я в тот день не была на торжестве. Сидела в медпункте, где напротив меня расположилась Анюта, тихая и почти незаметная, как утренний туман над озером. Глаза её глубоки, как лощина в тайге, и в них таилась вековая печаль, от которой тяжело смотреть. На кушетке она сидела прямо, руки её, тонкие и подвижные, скрючены в узел, а кости на пальцах уже побелели.
На ней было её лучшее платье ситцевое, в мелкую орхидею, старенькое, но выглаженное, а в волосах голубая лента. Анюта тоже готовилась к своей свадьбе к Ивану, с которым они росли рядом: вместе в первый класс, он нёс её портфель, защищал от ребят, а она угощала его пирожками и помогала решать задачки. Все в Кузнецово знали: Ваня и Анюта как небо и земля, солнце и луна, вечные спутники. После службы в армии Иван первым делом бросился к ней, и всё пошло потрадиционному плану: подали заявление, назначили дату в тот же день, когда Иван и Ольга отмечали свой брак.
Но спустя несколько недель Ольга вернулась в село из города, будто хотела лишь навестить родных. Что-то в её взгляде зацепило Ивана, и он, словно под гипнозом, стал избегать Анюту, пряча глаза. Однажды вечером, когда уже темнело, он подошёл к калитке её дома, дрожа, держал шапку в руках и, будто выжимая последнюю искру из гнилой доски, произнёс: «Прости, Анюта. Я тебя не люблю. Ольгу люблю на неё женюсь». Затем он отвернулся и ушёл, оставив её стоять у калитки, где холодный ветер трепал её платок, а она, будто в оцепенении, не ощущала боли. Деревня вскрикнула, потом замолчала чужая беда, как сказали, не её собственная, и скоро забудут.
Я наблюдала за Анютой в день её несбывшейся свадьбы, когда за окном гремела музыка, а смех раздавался, как будто из бутылки шампанского. Её сердце кровоточило, но слёз она не лила и в этом была самая страшная боль, когда крик души остаётся внутри, пожирая изнутри.
Анюта, шепнула я, может, чай с мёдом?
Она подняла глаза, в которых текла пустота, словно выжженная степь.
Не надо, Светлана Петровна, ответила она тихо, как шелест сухих листьев. Я не за лекарством пришла. Просто посидеть. Дома стены давят, маму плачет, а мне всё равно.
Мы молчали рядом, не находя слов, способных залатать эту рану. Время лишь притупляло боль, оставляв её тонкой корочкой, которую легко нарушить.
Прошёл час, может, два. За окном стемнело, музыка стихла, слышалось лишь тиканье старого часы и завывание ветра в трубе. Вдруг Анютка вздрогнула, будто от ледяного ветра, и произнесла, глядя в одну точку:
Я же ему вышила рубашку к свадьбе, крестиком по вороту. Думала, будет оберегом.
Она провела рукой по воздуху, словно расправляя невидимый воротник, и одна скудная слеза скатилась по её щеке, тяжёлая, как расплавленное олово, и упала в её сжатые руки. В тот момент часы будто замерли, а весь мир остановился вместе с этой слезой горькой, невыраженной.
Я обняла её дрожащие плечи и, крепко держась, прошептала: «Господи, почему так с ней? Почему такой светлой душе пришлось пройти через столько испытаний?»
Два года прошли. Снег сменил грязь, грязь пыль, пыль снова превратилась в снег. Жизнь в Кузнецово текла своим чередом. Иван с Ольгой жили, казалось, неплохо: дом полон, купили «Москвуреку», но голос Ольги уже не звенел, как колокольчик, а звучал, будто разбитое стекло резко и горько. Иван стал походить на человека, врезавшегося в воду: почернел, осунулся, глаза полны тоски. В гараже он всё чаще задерживался с мужиками, и говорили, что Ольга «пиратит» его с утра до ночи: то денег не хватает, то внимания не хватает, то на соседку посмотрела. Их любовь, словно весенний паводок, пришла громко, разрушила всё и так же быстро ушла, оставив после себя лишь мусор и ил.
Анюта же жила тихо, почти незаметно. Работала на почте, помогала маме по хозяйству, скрылась в себе, как ракушка в песке. Не смотрела на парней, не ходила в клубы, улыбка её появлялась редко, но в глазах всё та же глухомань тайги. Я наблюдала за ней издалека, сердце сжималось, fearing she would wither forever.
Однажды поздней осенью, когда дождь лил, как из ведра, а ветер срывал с берёз последние золотые листья, калитка моего медпункта заскрипела. На пороге стоял Иван весь промокший, грязный, рука его странно висела.
Светлана Петровна, сказал он, губы дрожали, помогите, кажется, руку сломал.
Я провела его в кабинет, обработала рану, наложила шину. Он молчал, лишь морщился от боли, а потом, когда я закончила, поднял глаза, полные отчаяния.
Это я сам, выдохнул он, от злости. С Ольгой поссорились, она уехала к маме в город, сказала, что навсегда.
Он заплакал, тихо, без криков, слёзы катились по небритой щеке, падали на грязную куртку. Взрослый, сильный мужчина сидел передо мной, как избитый щенок, рассказывая, как тяжело ему жить, как любовь Ольги оказалась требовательной и душной.
Я каждую ночь вижу Аню в снах, шептал он, она улыбается, а я просыпаюсь, и хочется выть. Дурак я, слепой дурак. Самое дорогое, что было, выбросил, обменяв на яркую обёртку
Я налила ему корвалола, сидела рядом и слушала. Внутри меня возникло ощущение, что жизнь иногда крутит нас так, что нужно потерять всё, чтобы понять, что действительно ценно.
На следующий день в селе гудели: Иван развёлся. Через неделю он пришёл к дому Анюты, но не к калитке, как в тот страшный вечер, а прямо к крыльцу, снял шапку под ледяным дождем и стоял, глядя в окна. Час, два он промок до нитки, а Анют не выходила. Мать её выглядывала, жестами пыталась его отгонить, но он не отступал.
Тогда калитка отворилась, и вышла Анюта в старом плаще с платком на голове. Он упал к её ногам, в грязь, схватил её руки и прижал к лицу.
Прости, смог лишь он вымолвить.
Слова, сказанные между ними, я не слышала, и это не важно. Главное когда несколько дней спустя Анюта пришла ко мне за зелёнкой, чтобы обработать Ивана, я увидела в её глазах не выжженную степь, а снова блестящие лесные озёра, а в глубине крохотный огонёк, как первый подснежник.
Они не проводили торжественную свадьбу, но жили вместе. Иван переехал в её старый домик, чинил крышу, ремонтировал забор, перекладывал печь, будто пытался своим трудом искупить вину. Анюта оттаивала, как цветок, долго стоявший без воды, которого наконец полили. Её улыбка вновь стала светлой и тёплой, заставляя любого рядом захотеть улыбнуться.
Однажды летом, в разгар сенокоса, когда воздух пахнул свежескошенной травой и полевыми цветами, я прошла мимо их дома. Калитка была приоткрыта. На старой деревянной лавке они сидели вдвоём: Иван, крепкий, обнял её за плечи, а Анюта, тихая и светлая, прижалась к нему и напевала чтото нежное, пока в миске перемешивала землянику, пахнущую солнцем. У их ног, на тёплых досках, спал в плетёной корзинке крохотный сыночек Саша.
Солнце садилось за реку, окрашивая небо в акварельные тона. Гдето вдали корова бода́ла, собака лаяла, а на этом крыльце царила такая тишина и умиротворение, будто время остановилось. Я посмотрела на них и улыбнулась сквозь слёзы уже другими, светлыми слёзами.
Так жизнь учит: истинная привязанность не в громких клятвах и торжественных обетах, а в ежедневном труде, в простых объятиях и в том, как время умеет исцелять даже самые глубокие раны. Ведь лишь пройдя через боль, мы умеем ценить то, что действительно важно.
