Я, Павел Иванович, живу в деревне Борово, у самого края соснового леса. Однажды, пока я грею валенки у печки, в окно вбежала малышкавнучка, Леля, и закричала: «Дедушка, смотри!» Она прижалась к стеклу, указывая на двор.
За калиткой металась черная, грязная дворняга с торчащими ребрами. Я, не в духе, пробормотал: «Опять эта шавка, третий день ходит, прочь с меня!» Поднял палку, собака подпрыгнула, но не убежала. Села в пяти метрах от меня и просто смотрела.
«Не гоняй её, дед! схватила меня Леля за рукав. Она, наверно, голодна и замёрзла!» Я отмахнулся: «Мне своих забот хватает! Блошиных и чумных проблем не хочу. Марш!» Пёсик отогнулся, поднял хвост и ушёл, но когда я открыл дверь, он вернулся к калитке.
Леля жила со мной полгода с того момента, как её родители погибли в Горном Алтае. Я взял её к себе, хотя никогда не ладил с детьми, привык к тишине и своему распорядку. А теперь в доме слышен её постоянный плач и вопрос: «Дедушка, а когда вернутся мама и папа?» Как объяснить, что их не будет? Я лишь кряхтал и отворачивался. Нам обоим было тяжко, но выбора не было.
После обеда, пока я дремал перед телевизором, Леля тихо пробралась во двор с миской, в которой остались остатки куриного супа. «Иди сюда, Бурка, шепнула она. Я назвала тебя так, красивое имя, правда?» Пёсик подполз к миске, вылизал её до конца, затем лёг, положив морду на лапы, и смотрел на меня преданно.
С того дня Бурка не отходила от дома, караулила у калитки, провожала Лелю в школу и встречала её обратно. Каждый раз, когда я выходил наружу, слышал: «Опять ты! Сколько можно!» Пёсик лишь вилял хвостом: он знал, что я только ругаюсь, а не кусаюсь.
Сосед, Семён Николаевич, стоял у забора с трубкой, наблюдал за нашими разборками и сказал: «Паша, зря её гонишь». Я отвечал: «Она мне нужна, как зубная боль». Семён задумчиво добавил: «А может, Бог её тебе не зря послал?» Я лишь фыркнул в ответ.
Неделя прошла, Бурка всё та же стояла у калитки в любую погоду, даже в мороз. Леля тайком подкармливала её, а я делал вид, что ничего не замечаю. Однажды за ужином Леля спросила: «Дед, можно Бурку в сени пустить? Там теплее». Я ударил по столу: «Нет и ещё раз нет! Животным в доме нет места!». Она лишь надула губы и замолчала.
Ночью я не мог уснуть. Утром выглянул в окно: Бурка свернулась калачиком на сугробе. «Сдохнет скоро», подумал я, но вдруг охватило странное чувство. В субботу Леля пошла кататься на коньках на пруд. Бурка следом, как обычно, пробежалась вдоль берега.
Леля кричала: «Смотри, как я умею!» и помчалась к середине. Лёд под её ногами треснул и она провалилась в холодную чёрную воду. Паникуя, она боролась, но голос её заглушали всплески. Бурка замерла на секунду, потом бросилась к дому.
Я, колющий дрова, услышал лай. Собака бросилась к мне, схватила за штанины и тянула к калитке. «Ты чего, сумасшедшая?», недоумевал я. Но Бурка не отступала, в её глазах читалась тревога. Я крикнул: «Лелька!», и бросился за собакой.
Бурка мчалась к пруду, оглядываясь, а я увидел в снегу чёрную полынью и услышал тихие хлопки. «Держись!», крикнул я, схватив длинную жердь, и полз по трескучему льду, пока не вытащил Лелю к берегу. Бурка неустанно лаяла, подбадривая меня.
Когда мы вывели её на сушу, её лицо было синее, а я растирал её снегом, дышал в лицо и молился. Леля прошептала: «Дедушка, где Бурка?». Пёс сидел рядом, дрожа от холода и страха. Я ответил хрипло: «Здесь, рядом».
После того случая я перестал кричать на Бурку, но и в дом её не пустил. Леля жаловалась: «Дед, почему? Она же меня спасла!» Я отвечал: «Места нет, дом не зоопарк». Она обиделась и замолчала.
Семён зашёл выпить чай, села на кухне, куря трубку, и сказал: «Слышал, что случилось? Хорошая собака, умная». Я откинул плечом: «Бережём её, не гоняем». Он нахмурился: «Странный ты, Паша. Жизнь её спасла, а ты… Неблагодарность». Я вспылил: «Ничего ей не должен! Кормим и хватит!». Он лишь вздохнул.
Февраль выдался злобным: метели один за другим, как будто сама зима проверяла, кто хозяин. Я расчищал дорожки, а Бурка всё стояла у калитки, измождённая, но не уходила.
Леля, держа меня за рукав, жалобно сказала: «Смотри, как она еле живая». Я отмахнулся: «Само собой выбрала сидеть здесь». Она повторила «но», а я: «Хватит! Сколько можно жаловаться?». Она заплакала и ушла в свою комнату, а я остался за столом, газета больше не читалась.
Ночью ветер выл, дом скрипел, снег стучал по окнам. Я ворочался в постели, думал: «Собачья погода, какая мне разница?». Но мысль о псе не давала покоя.
Утром снег укрыл всё до крыши. Я накинул телогрейку, валенки и пошёл к калитке. В сугробе лежала Бурка, почти полностью погружённая в снег, виднелись лишь уши и кончик хвоста. Я подумал: «Сдохла», но когда смахнул снег, увидел, как она дрожит, дышит с хрипом, глаза не открываются.
«Эх ты», пробормотал я, поднимая её на руки. Пёс была почти без плоти, но всё ещё тёплая. Я осторожно донёс её в сени, положил на старое одеяло у печки.
В дверях появилась Леля в ночной рубашке: «Дедушка, что случилось?». Я ответил: «Она замёрзла, пусть отогреется». Леля бросилась к собаке, крикнула: «Она живая?». Я кивнул, сказал: «Налей молока, тёплого». Она быстро поставила миску, а я, на корточках, гладил Бурку и думал: «Что я сделал с ней?»
Бурка открыла глаза, посмотрела на меня с благодарностью, и я ощутил, как сжалось горло. Молоко было разлито, пёсик с трудом поднял голову и лакнул. Мы с Лелей сидели рядом, как бы удивлённые чудом.
К обеду Бурка уже сидела, к вечеру ходила по кухне на дрожащих лапах. Я подмигивал ей, говоря: «Временно, понятно? Окрепнет и на улицу». Леля лишь улыбалась, видя, как я тайком поддаю ей кости и укрываю её теплее.
Утром я встал рано, Бурка лежала у печки, внимательно меня наблюдая. «Ну что, ожила?», пробурчал я, натягивая штаны. Пёс вильнул хвостом, словно проверяя, не выгнём её снова.
После завтрака я вышел во двор, прошёл вдоль забора, покурил, посмотрел на старую будку у сарая, где давно никто не жил. Я крикнул в дом: «Лель!», и она выскочила, за ней Бурка, но уже не смотрела на меня так же.
Я показал будку: «Крыша развалилась, стены гнилые, надо бы поправить». Леля спросила: «Зачем, дед?», а я ответил: «Место пустует, без дела». Я принёс доски, молоток, гвозди, начал чинить крышу, ругаясь, когда гвоздь гнётся или доска не подходит. Бурка сидела рядом, понимая, что я делаю всё ради неё.
К обеду будка получилась с новой крышей, внутри я постелил старое одеяло, поставил миски. Я сказал: «Готово». Леля тихо спросила: «Это для Бурки?», я отвечал: «Для неё, ведь в доме ей места нет, а на улице жить почеловечески». Она обняла меня: «Спасибо, дедушка!». Я отмахнулся: «Не распускай нюни, но помни это временно, пока не найдём ей хозяев». На самом деле я понимал, что хозяев не будет.
Семён подошёл, посмотрел на обновлённую будку и пёсика, хитро усмехнулся: «Видишь, Паша, я говорил Бог не зря послал». Я ворчал: «Отстань со своим Богом, просто жалко стало». Семён кивнул: «Сердце у тебя доброе, только скрываешь его». Я молчал, глядя, как Бурка обнюхивает новое жилище, а Леля гладит её голову. Понимал: теперь мы семья неполная, странная, но семья.
Я тихо сказал: «Ладно, Бурка, теперь и твой дом». Пёс посмотрел на меня длинным взглядом и лёг у будки, как бы охраняя дверь, где живут её люди.
