В новогоднюю ночь я накрыла на двоих, хотя знала — за столом буду одна. Достала из серванта две хрустальные рюмки, поставила аккуратно на скатерть, вышитую мной в молодости. Два прибора, две тарелки, две идеально выглаженные салфетки. Словно вот-вот он войдёт, скажет: “Пора садиться, на улице мороз, а Новый год ждать не будет”. Но он не придёт. Вот уже год, как его нет. Телефон молчит. Дочь не приедет. Внуки даже не позвонят. Я глажу ладонью белую скатерть с любимыми им цветами — он говорил, она напоминает ему мои глаза в молодости. Я впервые за день улыбнулась, ненадолго. Приготовила его любимые блюда не потому, что кто-то придёт, а потому что иначе не умею, иначе и жить не могу. Сердце не принимает, что напротив меня место будет пусто. Я сижу за нарядным столом вся в воспоминаниях о последнем нашем празднике — он тогда был слаб, но улыбался, просил не закрываться в себе, когда его не станет. Жить. Не сдаваться. Я тогда пообещала. Часы тикают, за окнами огоньки, смех, дети в сугробах. Где-то идёт праздник, только не в этой тихой комнате. Поздно вечером телефон всё-таки звякнул — коротко, суетно, не по-настоящему. Потом снова тишина. Я взяла стоящую напротив рюмку, подняла её и прошептала «спасибо» — за годы, за любовь, за то, что была важна для кого-то. Потом медленно убрала со стола — как убирают то, что не повторится. Села у окна в темноте. В городе продолжался Новый год, а у меня осталась только память. Стол был накрыт на двоих. Но второе место — пустовало. Бывало ли у вас, что вы готовили место для того, кого уже нет — не потому, что ждёте его, а потому что сердце отпустить не может?

В рождественскую ночь я накрыла стол на двоих, хотя знала сидеть буду одна.
Я достала из серванта две хрустальные рюмки, которые мы берегли для особых случаев, и аккуратно поставила их на стол, шагнула назад, будто оценивая свою работу.
Два комплекта столовых приборов.
Две тарелки.
Две салфетки, выглаженные до хруста и сложенные уголком, как он всегда любил.
Всё выглядело так, словно вот-вот откроется дверь, и он скажет, что пора садиться, что на улице мороз, что Рождество не любит ждать.
Но он не войдёт.
Уже год, как его нет.
Телефон молчит.
Дочь не приедет.
Внуки не позвонят.
Я провела рукой по белоснежной скатерти с вышитыми васильками сама шила её, когда была молодой. Он всегда говорил, что она напоминает ему мои глаза в юности.
Я улыбнулась впервые за этот долгий и тяжёлый день.
Я приготовила его любимые блюда, не потому что кто-то должен был прийти, а потому что так жила всю жизнь. Потому что моё сердце до сих пор не готово принять, что место напротив будет пустовать навсегда.
Я села за стол, посмотрела на всё, что любовно приготовила. Красиво получилось, как всегда на Рождество.
В памяти всплыла наша последняя совместная Рождественская ночь: он был уже слаб, но всё же сел напротив, улыбнулся и попросил меня не закрывайся, не уходи в себя, когда меня не станет. Живи, не сдавайся.
Я тогда пообещала.
Часы на стене тикали. За окном мерцали гирлянды, кто-то смеялся, слышались возгласы детей, несущихся по снегу. Где-то был праздник. Но не в этой тихой комнате.
Поздно вечером телефон всё же прозвонил. Короткий разговор, натянутый голос, поздравления быстро, без вопросов, без лишних слов.
Потом опять тишина.
Я взяла рюмку с его места, слегка подняла и прошептала: спасибо за годы, за любовь, за то, что была кому-то дорогой.
Затем стала убирать со стола, медленно, без суеты, как прячут то, к чему никогда уже не вернёшься.
Я села у окна за окном жизнь продолжалась, по всей Москве сияло Рождество. А внутри осталась только память.
Стол для двоих был накрыт.
Но одно место осталось пустым.
Случалось ли вам готовить место для того, кого уже нет не потому, что ждёте его, а просто потому, что сердце не готово отпускать…