Говори, что хочешь, но если ты скажешь хоть слово о моей маме, которое мне не понравится, ты сразу вылезаешь из моей квартиры! Я не буду обходить тебя по головке, дорогой!
Игорь, простите, пожалуйста, если я вам мешаю, тихо просит Татьяна Евгеньевна, будто просит огромного дара. Она стоит в дверях кухни, руки сухие, покрытые пятнами краски, сжаты в кулаки. Дверь в мою комнату скрипит так ужасно. Я просыпалась ночью, чтобы попить воды, и почти упала от звука. Не могли бы вы смазать петли, когда будет время? Если это не слишком трудно.
Игорь не отрывает взгляд от телефона. Он лежит на диване в гостинойкухне, лениво листает ленту новостей большим пальцем. На просьбу тещи он отвечает глухим бормотанием, где слышно лишь «угу» и «отстань». Татьяна Евгеньевна понимает, что её услышали, и сразу отсиживается в комнате, закрывая за собой дверь. Петли издают долгий, скрипучий вопль.
Злата, протирая столешницу, напрягается. Атмосфера в квартире, и так уже не слишком гостеприимная, становится гуще, будто выдувают воздух. На протяжении всей недели, пока мать живёт с ними, Игорь выглядит как человек, под которым непрерывно гудит отбойный молоток. Он не поднимает крик, но его молчание громче любого крика.
Он ставит телефон на диван со звуком, будто уронит камень.
Твоя старуха теперь будет указывать, что делать в этом доме, произносит он тихо, но с такой горечью, что Злата вздрагивает. Он уставился в стену, будто разговаривает с невидимым соратником, который поймёт его.
Она просто спросила, Игорь, пытается Злата сохранять спокойствие, откладывая тряпку и поворачивая к нему лицо. Дверь действительно скрипит так, что будит ночью. Я сама хотела спросить, но забыла.
«Она спросила», парирует он, искривив губы в неприятную улыбку. Конечно. Ставит её сюда, как в спацентр, а потом задаёт правила. Смажь дверь а потом что? Прибавить к телевизору? Ходить на цыпочках?
Татьяна Евгеньевна ведёт себя тихо, как мышь. Выезжает из комнаты лишь ради еды или визита к врачу. Большую часть времени она сидит в комнате, будто боится потревожить «молодых». Она страшится быть обузой это слышно в каждом её движении, в каждом мягком слове.
Прекрати, просит Злата, пытаясь вернуть мир. Она приехала на неделю на обследования. Это не навсегда. Она уже чувствует себя лишней.
В нашем пути? наконец Игорь поворачивает голову, в глазах холодный упрямый огонь. Я в своей квартире не могу расслабиться! Весь час слышу, как ктото шепчет за стеной, ждёт чегото. Весь запах лекарств, весь неодобрительный взгляд. Ничего ей не подходит.
Он встаёт, идёт на кухню, открывает холодильник, таращится в него без цели и хлопает дверцей.
Именно. Неделя этого спектакля, а дверь всё скрипит. Может, тогда она выйдет из своей берлоги реже.
Он берёт наушники, надёжно надевает их и снова погружается в телефон. Это не просто ссора это ультиматум, замаскированный под полное безразличие. Злата остаётся одна в кухне, пока из коридора доносятся тихие скрипы мать идёт в ванную. Этот звук раздражает её сильнее любой оскорбительной реплики.
Вечер густеет, как густой черный желе. Ужин проходит почти в молчании, лишь звон вилок слегка прерывает тишину. Татьяна Евгеньевна быстро съедает гречку с куриным котлетом, благодарит и почти бросается в свою комнату. Скрип двери звучит теперь как финальная нота похоронного марша. Злата и Игорь остаются вдвоём за столом. Он ест, показывая, что его ничто не тревожит. Она елееле откусывает остывший котлет.
Игорь, нам нужно поговорить, говорит Злата, ставя вилку. Голос ровный, почти умоляющий.
О чём? не отводя взгляда от экрана. Я уже всё ясно изложил сегодня. Моя позиция не меняется.
Твоя позиция? едва сдерживая горькую улыбку. Твоя позиция мучить пожилую женщину молчанием и пассивной агрессией, потому что она оказалась в твоём доме по необходимости? Это не позиция, Игорь, а мелочность.
Он бросает вилку на тарелку, звук громок и уродлив.
Мелочность? Мелочность привозить её сюда на неделю и притворяться, что ничего не происходит! Она ходит с тем видом, будто мы ей всё должны! Сегодня дверь, завтра будет возражать, что я дышу слишком громко. Это никогда не закончится!
Она даже не сказала ни слова! Боится выйти из комнаты!
Именно! Всё делает тихо! Это ещё хуже! Смотрит на меня, будто я мусор, застрявший у неё на пути! Это её фирменный приём пахнет на милю. Всегда жертва, всегда виноватая. Моя мать была такой же. Один в один. Всегда недовольна, всегда упрекает взглядом. И знаешь, Злата? Яблоко от дерева далеко не падает…
Он не успевает закончить. Злата медленно встаёт, её лицо меняется резко, холодно, как лёд. Тепло покидает её глаза, остаются два тёмных, непроницаемых колодца. Спокойствие, которое она держала, рассыпается в пыль, заменяясь чемто холодным, острым и опасным.
Что ты сказала? шепчет она, голосом, более пугающим, чем крик.
Игорь, не понимая полной силы перемен, ухмыляется, хотя в груди пробуждается леденящая дрожь. Он решает, что пробил её оборону и сейчас время нанести удар.
Точно так, как говорил. Ты становишься её точной копией, постоянным недовольством, замаскированным в
Он снова прерывается. Злата делает шаг, обходит стол и встаёт прямо перед ним. Достаточно близко, чтобы увидеть небольшую шрам на её брови. Её лицо как мраморная маска.
Порвать свою маму тебе нравится, но если ты ещё раз скажешь хоть слово о моей маме, которое мне не понравится, ты сразу вылезаешь из моей квартиры. Я не буду ходить вокруг тебя, дорогой.
Она наклоняется ещё ближе, глаза врезаются в его.
Ты живёшь здесь. В МОЕЙ квартире. Ты ешь пищу, которую я готовлю. Ты спишь в кровати, которую я купила. Ты наслаждаешься моим гостеприимством. До сих пор я считала тебя мужем. Сейчас ты просто жилец, забывший своё место. Запомни: ещё одно коварное слово, ещё один кивок в сторону моей мамы и твои вещи окажутся в лестничной клетке. Понял?
Игорь замер, слова не находят выхода. Его мозг отказывается воспринимать реальность. Женщина, несколько минут назад умолявшая о мире, превратилась в безжалостную стражу, объявившую условия его существования. Он отодвигается, пока спина не упирается в стену. Власть в этом доме меняется навсегда.
Он не отвечает. Он не мог бы, даже если бы захотел. Слова не просто угроза, а факт, холодное, окончательное приговор. Всё его высокомерие и притворное господство рассыпается, словно дешёвая позолотка, оставляя лишь смущённого, униженного человека. Он смотрит на Злату, в её глазах нет гнева, нет боли, даже нет ненависти. Только пустота, ледяная пустота того, кто только что вычеркнул его из своей жизни и теперь занимается лишь формальностями его «присутствия».
Он медленно отступает к стулу, откуда только что прыгнул, и садится.
Злата не бросает на него ещё один взгляд, а возвращается к столу, берёт их тарелки и идёт к раковине. Движения точные и экономные, как у человека, отточившего эту работу годами. Включает кран, горячая вода шипит, берёт губку, капает мыло, и начинает мыть тарелки ровными кругами. Скрип губки о керамику, шум воды обычные бытовые звуки становятся оглушительными в новой тишине. Это заявление, что всё закончилось. Жизнь её жизнь продолжится на её условиях.
Игорь сидит, глядя на спину жены, чувствуя, как его самоуважение раздавлено в ламинате кухни. Он всегда думал, что эта квартира его. Да, она пришла к Злате от бабушки, но он живёт здесь, спит в этой кровати он её муж. Оказалось, всё это иллюзия. Он не муж, а гость. Гость, чьё право оставаться под вопросом.
Злата ставит чистую посуду в сушилку, сушит руки и, не глядя на него, идёт в спальню. Через пару минут возвращается с одеялом и подушкой, бросает их безмолвно на диван, как будто укладывает собаку спать. Затем тихо возвращается в комнату и закрывает дверь, щёлкнув замок, как выстрел в тишине квартиры.
Ночь тянется долго. Игорь не спит, лежит на диване, который теперь кажется чужим, и смотрит в потолок. Стыд горит в нём холодным огнём, не давая уснуть. Он прокручивает её слова, её взгляд, её безмолвные, но жестокие действия. Темнота внутри него кипит, но не выпускает пар.
Утро не приносит облегчения. Злата, уже одетая, идёт на кухню, ставит чайник, берёт йогурт и творог. Она движется по своей территории уверенно. Игорь поднимается с дивана, чувствуя скованность, и идёт к кухне в надежде на чашку кофе, на хоть маленькое возвращение привычного.
Злата наливает кипяток в две чашки. В одну кладёт пакетик ромашкового чая, в другую ложку сахара. Затем, не произнося ни слова, несёт обе чашки в комнату матери. Дверь закрывается без скрипа она держит её, чтобы не нарушать покой. Игорь остаётся один за пустым столом. Кофе ему не достаётся. Он лишь часть интерьера.
Через десять минут Злата выходит с матерью. Татьяна Евгеньевна бледна, будто не спала всю ночь, глаза опущены на пол.
Мама, ты готова? Мы скоро в клинику, равномерно, без эмоций говорит Злата, как будто Игоря здесь нет.
Они одеваются в прихожей. Злата помогает маме застёгнуть пальто, поправить шарф. Эта тихая, нежная забота ещё один удар по животику Игоря. Это её человек, её приоритет. Дверь захлопывается за ними, оставляя Игоря в гнетущее молчание. Он медленно идёт к кухне, глядит на дверь, где всё началось. Внутри чтото злокачественное шевелится, обещая, что это ещё не конец.
Они возвращаются к полудню, уставшие и молчаливые. Игорь слышит, как ключ в замке крутится, и напрягается на диване. День прошёл в этой тихой квартире, превратившейся в комнату пыток. Каждая мебель будто подшучивает над ним, напоминая о его падении. Он не включал телевизор, не слушал музыку, просто сидел, разжигая гнев до белого жара, ожидая взрыва, хоть и не зная, когда.
Злата и Татьяна Евгеньевна входят, принося лёгкий запах клиники. Злата ставит сумку в кухню, мать, медленно, осторожно снимает пальто в коридоре. Она видит Игоря, её лицо мгновенно озаряется страхом, она отводит взгляд и спешит в свою комнату.
Мама, давай обед, я быстро разогрею, заявляет Злата из кухни, будто Игоря здесь нет.
Обед, как и ужин прошлой ночи, проходит в гнетущей тишине. Злата ставит тарелки с супом на стол для себя, для мамы и, после короткой колебани, и для Игоря. Это не жест доброты, а механическое действие, как кормление кошки. Игорь ест, чувствуя, как еда застревает в горле. Он наблюдает за матерью, которая ест, опустив голову, стараясь быть как можно менее заметной, и это возмущает его ещё сильнее.
Когда суп закончился, Татьяна Евгеньевна подошла к чайнику, заварила себе чай, набрала ещё одну чашку, бросила в неё пакетик трав, и, дрожа от нервов, поставила её перед Игорем.
Это… для нервов, Игорь. Успокаивающий настой, шепчет она, не решаясь поднять взгляд. Выпей… тебе, наверное, тяжело…
Это стала последней каплей. Её жалость, её попытка помочь выглядела как высшая гипокритика. Старая женщина, жалостно пытающаяся спасти его, лишь подливает масло в огонь. Игорь медленно поднимает голову, лицо искажается в злой ухмылке.
Трудно? Трудно мне? говорю я холодным голосом, и Татьяна Евгеньевна отшатывается. Да, тяжело дышать в одном пространстве с тобой, старуха. Ты приехала сюда умирать, не так ли? Пришла на обследования, чтобы узнать, сколько ещё ты будешь отравлять этот мир?
Злата затаила дыхание, но молчала, давая ему закончить.
«Успокаивающий настой»? отталкиваю чашку. Лучше выпей его самой, двойную дозу. Чтобы кости перестали скрипеть и ты больше не просила смазывать петли. Ты считаешь себя гостьей? Ты плесень, бремя. Твоя дочерь тянула тебя в МОЙ дом, и я теперь обязана кланяться тебе!
Он встаёт, нависает над столомИгорь, стоя у двери, понял, что больше не вернётся в прежнюю жизнь, и тихо исчез из квартиры, оставив за собой лишь отголосок своей гордости.
