Дневник, 12апреля
Мне тридцать, и вдруг будто поймала себя в длительной паузе. Днём я сидела в небольшом ITофисе, проверяла тексты на сайте, поправляла чужие пунктуационные ошибки и придумывала лаконичные подписи к кнопкам. Вечером возвращалась в съёмную однушку на седьмом этаже, откуда открывался лишь вид на серую стену соседнего дома и узкую полоску неба.
У меня был парень Дмитрий, программист из того же отдела, но наши отношения уже год томятся между «просто встречаемся» и чемто более определённым. Мы видимся дватри раза в неделю: иногда он остаётся у меня, иногда я к нему, в его аккуратную, почти безличную квартиру с белыми стенами и телевизором, занимающим почти всю стену. Разговоры всё чаще сводятся к обсуждению проектов, сериалов и того, где выгоднее покупать продукты. Когда речь заходит о будущем, Дмитрий отшучивается или заявляет, что сейчас «не время торопиться».
Я киваю, но внутри каждый раз чтото сжимается. Я сама не могу точно сформулировать, чего хочу. С одной стороны, пугает мысль о браке и детях, о том, что придётся от чегото отказываться. С другой эта затянувшаяся неопределённость выматывает.
В начале апреля позвонила мама и сказала, что надо разобрать старые вещи у бабушки. Квартиру собирались сдавать, а часть мебели и посуды продать. Бабушка умерла осенью, и всё это время никто не трогал её шкафы и антресоли.
Ты же у нас самая аккуратная, сказала мама. Я до вечера на работе, тётя Нина приедет помогать, но ей тяжело таскать коробки. Съезди, посмотри, что можно выбросить.
Я согласилась без особого энтузиазма. Бабушка была мне дорога, но последние годы она жила в своём мире, путала имена, забывала, кто пришёл вчера. Вспоминала я её больше по запаху варенья и шелесту старых газет, чем по разговорам.
В субботу утром я поехала в её квартиру. Дом стоял в соседнем районе, панельная девятиэтажка, в подъезде пахло пылью и чемто старым. Дверь открылась тусклым скрипом. Внутри всё было так же, как осенью: потёртый ковер, серый диван, покрытый пледом, стеклянные дверцы серванта.
Тётя Нина уже была там. Невысокая, полная, в тёмносинем халате, она стояла посреди комнаты с тряпкой и командовала, куда складывать книги и посуду.
Фотоальбомы не выбрасывай, сразу заявила она. Их мама берегла.
Я кивнула и взялась за нижнюю полку серванта, где в глубине лежали старые папки и коробки. Пыль щекотала нос, стекло слегка дрожало, когда я вынимала стопки пожелтевших конвертов.
Среди тетрадей и открыток нашлась небольшая деревянная рамка с фотографией. Стекло было чуть мутным, но лица различались ясно. Бабушка, лет тридцатьпять, стояла на фоне парка, волосы убраны назад, светлое платье с мелким узором. Рядом мужчина в военной форме, без фуражки, с короткими тёмными волосами. Он смотрел в сторону фотографа, а бабушка на него. В её взгляде было чтото, чего я раньше не замечала.
Я перевернула рамку. На обороте выцветшими чернилами было написано: «Галина и Вячеслав. 1947». Ниже неразборчивый набор букв, будто ктото начал писать и передумал.
Тёт Нина, а это кто? спросила я, показывая рамку.
Тётя Нина посмотрела, на секунду замерла, будто у неё перехватило дыхание.
Ой, это старьё, быстро ответила она и отвернулась. Положи к остальным.
Но тут бабушка и какойто Вячеслав. Я про него не слышала.
Мало ли с кем она фотографировалась, отмахнулась тётя Нина. Потом разберём. Ты лучше посмотри, там внизу альбомы, не перепутай с журналами.
Тон её был слишком поспешным. Любопытство зашевелилось внутри. Я ещё раз внимательно разглядела лицо мужчины. Ничего знакомого ни в чертах, ни в выражении. Но то, как бабушка на него смотрела, не отпускало взгляда.
Остаток дня мы с тётей Ниной провели за разбором вещей. К вечеру я взяла коробку с фотографиями и письмами, сказав, что дома всё разложу по папкам. Тётя Нина лишь махнула рукой.
Делай, как знаешь. Мне эти бумажки уже ни к чему.
Вернувшись в свою однушку, я поставила коробку на стол и какоето время просто смотрела на неё. Дмитрий написал, что не придёт, у него срочный дедлайн. Я ответила «ладно» и выключила звук.
Квартира заполнилась шорохом бумаги, когда я начала перебирать снимки. Было бабушкаподросток в школьной форме, мамамаленькая в вязаной шапке, дачастол с незнакомыми людьми. Фотография с мужчиной в форме лежала чуть в стороне, опираясь рамкой о стену.
Я поймала себя на том, что постоянно бросаю на неё взгляд. В конце концов взяла рамку и поставила её перед собой.
«Галина и Вячеслав. 1947».
Семья всегда говорила, что бабушка Галина вышла замуж за дедушку Виктора в конце сороковых. О войне рассказывали мало, лишь общими фразами. Дед погиб, когда маме было пять. О других мужчинах в жизни бабушки я ничего не слышала.
Я сделала пару снимков на телефон, чтобы потом показать маме, и убрала рамку в сторону. Но уснуть той ночью не получалось. В голове крутились вопросы, которых раньше не было.
На следующий день заехала к маме. Она жила в двух остановках от станции, в двушке с балконом, заваленным цветочными горшками.
Ну что, разобрали? спросила мама, став на стол чай и печенье. Нина не ворчала?
Ворчала, но терпимо, ответила я и достала из сумки фотографию. Мам, а ты знаешь, кто это?
Мама взяла рамку, прищурилась. Лицо её слегка изменилось, но быстро вернулось в привычное.
Это твоя бабушка. Ты что, не узнаёшь?
А мужчина?
Какой мужчина? сделала вид, будто рассматривает фон. А, этот. Не помню. Наверное, ктото из знакомых. Тогда все фотографировались.
Тут подписано. «Галина и Вячеслав». Ты про него никогда не рассказывала.
Мама поставила рамку на стол и взяла чашку.
Да мало ли. У мамы была молодость, свои друзья. Что теперь вспоминать?
Но ты же наверняка слышала, кто он. Он в форме, 1947 год. Может, фронтовой товарищ?
А тебе это зачем? голос мамы стал жёстче. Человека уже давно нет, и мамы нет. Что копаться в прошлом?
Во мне поднялась упрямость.
Просто интересно. Я поняла, как мало знаю о бабушке. Она почти ничего не рассказывала.
Значит, не хотела, отрезала мама. Некоторые вещи лучше оставить в покое.
Я встала и пошла на кухню заваривать ещё чай. Разговор явно закончился.
Я сидела, глядя на фотографию. Меня задело не столько отсутствие ответа, сколько резкая оборона. Если бы это был просто знакомый, мама бы так не реагировала.
По дороге домой я открыла в телефоне снимок оборота фотографии и увеличила надпись. Под «Галина и Вячеслав. 1947» в самом низу проступали едва заметные буквы, похожие на дату «Июнь». Больше разобрать не удалось.
В последующие дни работа шла как обычно, но мысли всё время возвращались к мужчине в форме. В перерывах я ловила себя за тем, что разглядываю его лицо на экране телефона, пытаясь прочитать характер.
Дмитрий несколько раз предлагал встретиться, но у него всё время находились какието дела: тренировка, встреча с друзьями, срочная правка кода. Я соглашалась переносить, но каждый раз ощущала всё более ощутимую усталость.
Однажды вечером, когда я снова сидела над коробкой с бабушкиными письмами, мне пришла в голову мысль. В одном из альбомов был снимок, где бабушка с подругами стояла у здания с вывеской «Дом культуры железнодорожников». Подпись гласила: «Воронеж, 1949». Значит, после войны бабушка какоето время жила там.
Я открыла ноутбук и начала искать информацию о городе, который теперь назывался иначе. Нашла краеведческий форум, где обсуждали послевоенные годы. Среди прочего упоминались списки погибших и пропавших без вести. Я подумала, что если Вячеслав был военным, его фамилия могла бы быть в этих списках. Но фамилия у меня не была.
В выходной я позвонила тёте Нине.
Тёт Нина, а бабушка после войны жила в Воронеже?
Ну да, какоето время. Туда её эвакуировали, там и осталась, пока не вернулись. А что?
А ты про Вячеслава не помнишь? Того, кто на фото с ней.
В трубке повисла пауза.
Ты всё про этого Вячеслава, вздохнула тётя Нина. Слушай, Аглая, оставь ты это. Мало ли что было. Война, голод, люди сходились, расходились.
Но ты же чтото знаешь.
Знаю, но не хочу говорить. Не потому, что это тайна, а потому, что мне больно вспоминать. И маме бы не понравилось, что мы её прошлое на части разбираем.
Я не собираюсь никого осуждать, тихо сказала я. Мне просто важно понять, какой она была. Не только больная старушка, которую я помню.
Тётя Нина устало произнесла:
Ладно. Приезжай ко мне в воскресенье. Только сама, без мамы. Поговорим.
Всю неделю до воскресенья я ходила на иголках. На работе механически исправляла чужие тексты, а по вечерам перебирала письма, надеясь найти хоть одно упоминание Вячеслава. В конвертах в основном были открытки от подруг и редкие письма от дедушки Виктора.
В четверг Дмитрий предложил съездить летом на море.
Можно взять горящий тур, говорил он по телефону. На две недели. Ты же всё равно отпуск собиралась брать.
Соби́рала, ответила я. А что дальше?
В смысле? не понял он.
Ну, мы поедем, отдохнём. А потом?
Он помолчал.
Потом будет осень, сказал наконец. Проекты, работа, жизнь.
Я почувствовала знакомое раздражение.
Ладно, давай потом обсудим, сказала я и отключилась, ссылавшись на дела.
В воскресенье я поехала к тёте Нине. Она жила в старом кирпичном доме недалеко от парка. В квартире пахло жареным луком и стиранным бельём. На стенах висели коврики с оленями и фотографии детей и внуков.
Проходи, сказала тётя, поправляя очки. Чай будешь?
Буду, спасибо.
Мы сели за кухонный стол. Тётя поставила передо мной чашку, сама присела напротив, сложив руки.
Значит, про Вячеслава хочешь знать, начала она без предисловий. Только потом маме аккуратнее. Она это всё посвоему пережила.
Я кивнула, чувствуя, как сухнет во рту.
Мама твоя родилась уже здесь, в Москве, продолжала тётя. А до этого они с Галиной жили в Воронеже. Галина туда попала во время войны, в эвакуации. Там и познакомилась с Вячеславом. Он был лейтенантом, раненым, лежал в госпитале. Потом его оставили при части, где он служил в комендантской службе.
Она сделала глоток чая и помолчала.
Они любили друг друга, тихо произнесла она. Я была маленькая, но помню. Он приходил, приносил шоколад, которого тогда в разгаре трудно достать. Галина с ним смеялась. Я её такой больше никогда не видела.
Почему он не стал моим дедом? спросила я, чувствуя тяжесть в груди.
Потому что его забрали, тётя Нина посмотрела в окно. В сорок седьмом начались проверки, фильтрации. Кто где был, что делал. О нём сказали, что у него брат попал в плен. Тогда это было клеймо. Его вызвали, он ушёл и не вернулся. Галина писала запросы, получала ответы типа: «переведён тудато», потом «тудато». А потом вообще перестали отвечать.
Я сжимала чашку.
Его арестовали?
Скорее всего. Тогда много кого забирали, особенно тех, кто с фронта вернулся и имел родственников в плену. Точно мы так и не узнали. Письма от него перестали приходить.
А бабушка она его ждала?
Сначала да.Я поняла, что истинная свобода принимать свои собственные решения, а не жить в тени чужих историй.
