Запомнить любой ценой
Он постепенно начал терять простейшие детали.
Сначала забыл, какой кефир предпочитает сын: клубничный или сливовый. Потом в какой день недели у него занятия по плаванию. Затем, выезжая с автостоянки, на миг не смог вспомнить, на какой передаче обычно начинает движение.
Угасание двигателя отразилось панической бурей внутри, и он несколько минут держал руль, будто боялся взглянуть в зеркало.
Вечером он рассказал об этом жене:
Чтото со мной не так. Всё время туман в голове.
Она положила ладонь ему сначала на лоб, потом на щеку привычный, десятилетний жест.
Ты просто устал, Иван. Слишком мало спишь, слишком много работаешь.
Хотел крикнуть: «Это не усталость! Это как будто стираешь человека по кусочкам!», но промолчал. Страх её глаз оказался страшнее собственного.
Он стал записывать всё в блокнот.
Сегодня пятница.
Забрать Максима в 17:30.
Купить хлеб «Бородинский», а не «Дарницкий», ведь Зинаида не ест «Дарницкий».
Позвонить маме в воскресенье в 12:00, обязательно спросить про давление.
Телефон стал его продолжением; без него он ощущал себя лишь телом в знакомом пространстве.
Однажды он действительно потерялся. Не в лесу и не в чужом городе, а в своём районе, где жил семь лет. Шёл привычным маршрутом от станции «Киевская», задумавшись, поднял голову и не узнал перекрёстка. Знакомая аптека исчезла, её место заняла сверкающая вывеска кофейни, которой здесь никогда не было. Иван замер, чувствуя, как холодный пот пробирает под рубашкой. Люди шли мимо, будто ничего не происходило, и мир стал чужим и равнодушным.
Он вынул дрожащие пальцы, открыл карту. Синяя точка мигала на незнакомой улице. Вбил адрес дома и пошёл, слепо следуя механическому голосу, как ребёнок, впервые отправленный в магазин один. Вернулся домой на три часа позже. Зинаида молча поставила перед ним чашку чая; её молчание было тяжелей любой истерики.
Я записала тебя к неврологу, сказала она, не глядя в глаза, в среду в 16:00. Я с работы уйду, поеду с тобой.
Он кивнул, глотая комок в горле. Мысль о белых халатах, о «ранних признаках» и «возрастных изменениях» вызывала звериный ужас. Теперь ему предстояло стать «пациентом», о котором говорят в третьем лице.
В среду утром, пока Зинаида собиралась в ванной, Иван машинально взял её телефон, чтобы посмотреть погоду. На экране открылись вкладки:
«Деменция. Ранние симптомы у мужчин 45 лет».
«Как вести себя с супругой, у которой проблемы с памятью».
«Группы поддержки для семей».
«Оформление опеки».
Он бросил телефон, будто бы он обжёг ему руку, и упал на край кровати, задыхаясь. Это не была просто медицинская справка это был приговор их общей жизни.
День в поликлинике прошёл как в плотном, звуконепроницаемом шлеме. Он отвечал на вопросы, проходил тесты: «Назовите три слова: яблоко, стол, монета. Запомните их». Свет фонарика в глаза, а внутри грохотала лишь одна мысль опека.
Когда они вышли, уже смеркалось. Зинаида взяла его за руку, крепко, почти судорожно.
Доктор сказал, ничего критичного, просто перенапряжение, отдыхайте больше, поедем домой, я разогрею суп.
Он смотрел на её профиль, на сжатые губы, на морщинку тревоги у глаза. Она играла роль любящей жены, верящей в лучшее, но он видел страх, усталость, бесконечную вереницу дней, когда он будет всё более ребёнком, а она сиделкой.
Подойдя к машине, Зинаида протянула ключи:
Тебе лучше парковаться.
Он сел за руль, включил зажигание и забыл, где находятся поворотники. Рука повисла в воздухе, не находя привычного рычага. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул.
Зина голос сорвался, я не могу…
Тишина салона превратилась в приговор. Зинаида открыла дверь, обошла машину, подошла к нему, мягко коснулась плеча.
Сдвинься.
Он переставил себя на пассажирское сиденье. Она села за руль, пристегнулась, плавно тронулась. На светофоре вдруг провела тыльной стороной ладони по щеке, и машина будто ускорилась в иной мир.
Он смотрел в боковое окно, где мерцали огни чужого, незнакомого города, и понял, что теперь забывает не только дорогу домой, но и дорогу к самому себе. Женаводитель превратилась в добрую, уставшую незнакомку, везущую безнадёжного пассажира. Её молчание стало страшнее, потому что она, казалось, уже смирилась с этим маршрутом.
Тихая война с болезнью, с собой, с остатками их семьи началась.
Зинаида ввела новую систему. На холодильнике повесила крупный календарь с жирными пометками: «Анализы», «Невролог», «ЛФК». На дверцах шкафов стикеры с содержимым. Купила таблетницу, каждый утренний набор витаминов, ноотропов, успокоительных раскладывала аккуратно. Она звонила каждый час, контролируя его передвижения, занятия, приём лекарств и даже мысли.
Сын Максим, десятилетний мальчик, почувствовал напряжение раньше, чем понял его причину. Он стал необычно тихим. Однажды Иван, помогая ему с математикой, впал в ступор перед простейшим уравнением: цифры плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Максим взглянул сначала на отца, потом на мать, испуганно.
Папа просто устал, вмешалась Зинаида, дай я
Максим кивнул, но отстранился, в его взгляде появилось предостережение, будто отец превратился в хрупкий, непредсказуемый предмет.
Они почти перестали ссориться. Раньше могли накричать друг на друга изза немытой посуды, хлопнуть дверью, а через час обнявшись смеяться над глупостью. Теперь Зинаида лишь вздыхала и молча мыла за ним тарелку. Её терпение казалось добродетелью тюремного надзирателя безупречной и убийственной.
Он ловил себя на мысли, что ждёт её вспышки. Ожидал, когда она крикнёт: «Да когда же всё это кончится?», или разразится от бессилия. Это было бы честно, означало бы, что она всё ещё здесь, в одной лодке, хотя лодка уже наполовину заполнена водой. Но она держалась, и это пугало его больше всего.
Однажды вечером, когда Иван в пятый раз за час спросил, выключил ли он утюг, Зинаида не крикнула, а тихо сказала, глядя мимо него:
Иван, я так устала, что боюсь уснуть за рулём, везя Макса в школу.
В её голосе не было упрёка, лишь простая констатация факта. Эта простота лишь усиливала его страдание.
В какойто момент Иван решил фиксировать всё, что связано с Зинаидой, чтобы не забыть. Он писал в тот же черный блокнот. Рядом с «купить серый хлеб» появились заметки:
Зинаида смеётся, запрокидывая голову, когда ей действительно смешно.
На левой ключице у неё родинка в виде звёздочки, она её стесняется, всегда прячет.
Когда Зинаида очень устает, морщит переносицу, даже во сне.
Любит кофе с корицей.
Обожает свою старую кофту.
Он собирал эти крупицы, как утопающие обломки корабля, понимая, что скоро может забыть не только дорогу домой, но и причину, почему этот дом был для него домом, и почему он любил эту женщину. Тогда она окончательно превратится в простую сиделку. Он писал, чтобы сохранить её в памяти; в этом отчаянном документировании вернулось не прежнее чувство, а острая, щемящая нежность к деталям, которые он раньше не замечал.
Зинаида видела блокнот, как он, сосредоточенно, нахмурившись, чтото в него вписывает. Однажды, когда Иван оставил его на столе, она не удержалась, листнула страницы, прочитала про смех, про родинку и морщинку на переносице и расплакалась. Впервые за многие месяцы не от усталости, а от пронзительного узнавания.
В тот вечер она не стала разогревать ужин. Взяла его за руку не так, как к врачу, а иначе, неуверенно и сказала:
Пойдём в ту пиццерию, где были после первого свидания. Если ты ещё помнишь, какую пиццу тогда заказывал.
Он посмотрел на неё, и в его глазах, помутнёвших от страха и таблеток, мелькнула искра не памяти, а чегото другого.
С ветчиной и грибами, тихо ответил он. Ты вегетарианскую, с ананасами. Ты тогда сказала, что это экзотично.
Она сжала его руку и кивнула, не в силах произнести ни слова.
Пиццерия оказалась яркой, шумной и чужой, не уютной забегаловкой из их воспоминаний, а гламурным местом с неоновыми вывесками и громкой музыкой. Иван нервно теребил салфетку, глаза бегали по меню в поисках знакомых названий. Пицца «Ветчина и грибы» называлась иначе. Он растерялся.
Закажи то, что хочешь сейчас, тихо сказала Зинаида.
В её голосе не было раздражения, лишь понимание, страшное, выстраданное понимание. Он указал пальцем на первую попавшуюся картинку. Она заказала вегетарианскую. Когда принесли блюдо, Иван откусил кусок и замер.
Не то, пробормотал он. Совсем не то.
Вкус другой? спросила Зинаида.
Нет. Я не помню тот вкус, положил он кусок на тарелку, глядя на него с таким потерянным отчаянием, что её сердце сжалось.
Он страдал не изза рецепта, а потому что память о их первом свидании сладкой, тёплой, пахнущей дрожжами и надеждой ускользнула. Остаётся лишь смутная тень и запись в блокноте: «Мы были там. Нам было хорошо».
Иван отодвинул тарелку.
Давай посидим просто так, предложил он.
Впервые за много месяцев это прозвучало не как капитуляция больного, а как просьба равного. Просто сидеть рядом.
Зинаида медленно протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его ладонь, не сжимая, просто касаясь.
После этого всё изменилось и одновременно не изменилось. Календарь на холодильнике остался, таблетницы заполнялись. Но теперь Зинаида, прежде чем вручить утреннюю порцию таблеток, спрашивала: «Как спалось? Голова не болит?» не как медсестра, а как любимая жена.
Он, вместо привычного кивка, отвечал:
Сны странные. Как будто в доме из стекла, все комнаты видны, а дверей нет.
Она слушала, кивала, и в эти мгновения болезнь переставала быть врагом, а становилась тяжёлой общей ношей, которую они несли вдвоём.
Сын Максим стал их барометром. Он видел, как мама перестала вздрагивать, когда папа забывал. Иногда Иван, вместо того чтобы ругать себя, просил:
Чёрт, вылетело из головы. Макс, напомнишь?
В этом «напомнишь?» не было унижения, а просьба о помощи. Однажды Максим принес рисунок из школы их троих, держась за руки, под ярким солнцем, с подписью: «Моя семья. Мы сильные». Иван повесил рисунок на холодильник поверх графика приёма таблеток.
Болезнь же оставалась коварной. То отступала, даря ложную надежду, то наносила удары в самых неожиданных местах. Однажды утром Иван проснулся и не узнал Зинаиду. Он смотрел на женщину, лежащую рядом, с леденящим ужасом непонимания.
Это я, прошептала она, Зинаида, твоя жена.
Он молчал, дыхание частое, поверхностное.
У тебя в блокноте есть запись, продолжила она ровным голосом, как будто разговаривает с испуганным животным, про родинкузвёздочку. Хочешь, покажу?
Он кивнул. Она аккуратно сдвинула майку, показала родинку на ключице. Он посмотрел на неё, потом на блокнот, лежащий на тумбочке, сравнивал. Туман паники в его глазах растворился, сменяясь стыдом и безнадёжным горем, которое заставило её отвернуться.
Прости, прошептал он хрипло.
Не надо, перебила она, всё ещё не глядя в него, просто просто лежи. Всё хорошо.
Она встала, пошла варить кофе, руки дрожали. Это было не «хорошо», а новый уровень хуже, чем забыть дорогу. Забыть её лицо, забыть любовь всей своей жизни.
Вернувшись в спальню с двумя кружками, он сидел на краю кровати и чтото быстро писал в блокнот.
Утро. Проснулся. Испугался. Увидел звёздочку на её ключице. Узнал. Это Зинаида. Моя любимая. Запомнить любой ценой.
Зинаида взяла кружку, сделала глоток обжигающего кофе, чтобы прогнать комок из горла. Слёзы были бесполезны, обида бесполезна.
Она села рядом, прижалась плечом к его плечу.
Кофе остынет, просто сказала.
Он, всё ещё бледный, кивнул и взял свою кружку, пальцы обхватили её, ища тепло, ища связь с реальностью.
Впереди было не одно утро, а множество потерь маленьких и больших. Возможно, блокнот скоро перестанет помогать Ивану. Возможно, сын вырастет и будет с болью вспоминать отца, который постепенно растворяется в окружающем мире. Возможно, Зинаида не выдержит такой груз.
Но в тот момент, в лучах утреннего солнца, падающих на кривые строки в блокноте, они были вместе. Не в прошлом, которое ускользало, и не в будущем, которое пугало, а в настоящем хИ в тишине, где каждое дыхание звучало, как последний отголосок их совместного сердца, они решили, что даже если память растрепает их мир, их любовь останется тем светом, который никогда не погаснет.
