Привет, подруга, слушай, расскажу, как всё было у меня. Я росла в обычной московской семье, в тихой квартире на окраине. Нас было четверо: два старших брата, сестрёнка Алёна и я младшая. Меня звали разными ласкименами: Оля, Оленька, Олюшка, а папа всегда произносил «Лёля», будто бросал меня в тёплый летний бриз. Это слово мне нравилось, и я почти заставляла всех называть меня именно так, как папа.
Мама была простая женщина продавщица в продуктовых рядах, а папа бригадир на заводе. Жили мы без лишних шумов, но с большим запасом надёжного, молчаливого тепла. Папа приходил домой, пахнущий маслом от машин и ароматом дальних дорог. В руках у него всегда были пакеты: банки с соленьями от соседей, кто не мог заплатить, мешки с картошкой, иногда даже арбузы, которые он приволачивал в самый неожиданный момент. Он не умел пройти мимо чужой просьбы.
Все расходы вела мама. Её мир порядок, счёт, экономия. Она не тратила зря, но если речь шла о книжках, кружках или уроках сразу одобряла. На себя с папой экономила, а нам нет. По пятницам, как по ритуалу, мама садилась перед старым «ТойТой», вытаскивала коробку с нитками и начала штопать. Она «лечила» наши вещи, так же терпеливо, как лечила нас своим спокойствием.
Мама была слегка полноватой, с густыми волосами, собранными в тугой пучок. Я никогда не слышала, как они с папой ругаются. Их разговоры были тихими, долговременными, будто в их двоих жил отдельный мир, понятный только им. Папа говорил с нами коротко:
Ну что, ребята, всё в порядке?
И обязательно хлопал по голове, по очереди. А меня поднимал на руки и бросал вверх, так что я на секунду видела всё снизу вверх, будто летела. Это были мои любимые мгновения, и я думала, что наша семья идеальная, как из книг.
В школе я была совсем иной: шумная, яркая, эмоциональная. Стихи давались легко, тексты ещё легче. К пятому классу я уже знала, что хочу сцены, хотел попасть в театр. Сказала об этом маме, а она почти разлить чай. Папа рассмеялся:
А что, Лёля? Попробуй.
И я пошла своим путём училась, выступала, писала поздравления, минисценки. Однажды решила написать маленькую книгу о девочке, ищущей себя. Писала её ночами, урывками, боясь, что ктото её прочитает. Решила показать её только подруге. Та, прочитав, воскликнула:
Я хочу раздать её каждой женщине на мой день рождения!
Я сначала не поверила.
Какую книгу? Это же черновики…
Подруга улыбнулась и сказала:
Лёля, ты даришь мне дружбу много лет, вкладывая душу. В этом году я хочу подарить твою книгу, как благодарность. Я могу это себе позволить.
Эти слова сбили меня с толку. Я два дня колебалась, думала, что так нельзя, но подруга уже всё решила: нашла верстальщика, нашла печатника и настояла:
Пусть выйдет в свет. Я знаю, всем понравится.
И вышло. Книга «взлетела», потому что была честной, живой, без лишних украшательств. Люди узнали в ней себя, свои страхи, надежды, правду, которую боятся говорить. Книга быстро разошлась, её стали заказывать в подарок.
Я захотела написать чтото более глубокое, о семье, о корнях, о тех, благодаря кому я есть. Это решение открывало дверь, к которой я была не готова.
Мне пришлось поговорить с родителями, узнать их прошлое. Позвонила маме, а она ответила с паузами:
Папы нет, он уехал по делам.
Я удивилась, ведь обычно мама знала, где папа. Позвонила папе он сразу, бодро:
Привет, Лёля! Да я у бабушки, забор чиню.
Почему мама не сказала сразу? В её голосе звучала не просто пауза, а чтото ещё. Когда я вошла в дом, мама стояла на кухне и, тихо, как будто в первый раз, сказала:
Мы с папой разъехались так бывает.
Братья и сестра знали это давно, но молчали, чтобы не тревожить меня, ведь я только что родила ребёнка. «Мы хотели тебя защитить» Защитить? От своей же семьи? Я поехала к папе, требовала объяснений. Он молчал, глядел в пол. Мама однажды, впервые, вырвалась:
С чего ты взяла, что мы жили счастливо, Лёля? Ты была маленькой, многого не видела. Мы неделями не разговаривали. Он не умеет любить. Никогда не умел.
Мама, зачем ты так?
Он сам мне это сказал.
Чтото внутри сломалось. Я перестала отвечать папе, думать о книге, быть собой.
Когда подруга предложила поехать в Алтай, я сначала отмахнулась:
Ты серьёзно? Сейчас? Я не могу
Но вечером, рассказывая мужу, он выслушал и, улыбнувшись, сказал:
Поезжай. Тебе это нужно.
Я открыла рот возразить, но он мягко перебил:
Лёля, поезжай. Мы справимся.
И я поехала. Ретрит вёл добрый наставник Аня Светлова. Она просила, чтобы её называли так, имя ей дал учитель в йогаашраме. «Аня» значит милость, «Светлова» свет. В ней чувствовалась победа над собой, мир внутри.
Мы ехали в храм Соловец, который местные называют «Храмом медведей», потому что там живут сотни медвежатсторонников, которых кормят и уважают. Мы, девочки, чуть не задрожали, а Аня садилась на корточки, кормила их зерном, шепча:
Жизнь приходит не в той форме, что нам привычна. Но жизнь есть везде.
Она радовалась солнцу, каждому листочку, каждой травинке, тени от берёзы, облакам, как будто жила полностью в моменте.
Однажды вечером, после медитации, закат был густой, словно солнце растаяло над горизонтом. Аня предложила посидеть в тишине на крыше ашрама. Все ушли в комнаты, а я согласилась. Смотрела на закат, внутри было не грусть, не одиночество, а чтото иное.
Аня сидела рядом, молча, и когда я выдохнула тяжело, она повернулась ко мне:
В твоей тишине есть напряжение, Лёля, сказала она. Ты сидишь спокойно, но внутри тебя буря.
Я улыбнулась:
Я всегда так, всё думаю.
Нет, мягко ответила она. Сегодня ты не думаешь, ты прячешься.
Она продолжала, будто читала мои мысли:
Когда женщина прячет правду, она прячет её от себя. Сердце же всё знает. Сейчас оно тревожное, как птенец, ищущий укрытие.
Тогда она спросила:
Откуда этот птенец, Лёля? Откуда эта тревога?
Пауза, её взгляд прямо в сердце. Она не задавала вопросы, а просто присутствовала. Я рассказала ей всё, без остатка. Она слушала, а потом сказала:
Ты любишь своих родителей и хочешь спасти их от расставания, но дети не спасают родителей. Мы любим, а потом отпускаем. Ты взяла на себя их груз, но это не твоя ноша. Ты не можешь их держать вместе, и не должна.
Я заплакала, а она погладила мою руку:
Ты дочь, а не судья, не миротворец, не терапевт. Прими своё место, и будет легче.
Впервые за долгое время я выдохнула понастоящему.
Вернувшись домой, первым делом позвонила папе:
Папа, прости меня, я тебя люблю, слышишь? Я тебя люблю.
Тишина, потом его рыдание:
Я ждал Лёля так ждал твоего звонка
Вечером зашёл к маме. Мы сидели на кухне, и мама снова стала той светлой, чуть смущённой, немного смешной женщиной, какой я знала в детстве. Мы говорили до ночи. Я впервые увидела её не только как «маму», а как женщину со своей судьбой, болью, решениями, свободой.
Через пару дней открыла ноутбук и начала писать новую книгу. Не о идеальной семье, а о живой: о любви разных форм, о пути, о памяти, о принятии. О том, что свет не там, где всё правильно, а там, где всё честно.
Вот так, подруга, нашёл я свой мир внутри себя. Спасибо, что слушала.
