«Соскучилась по тебе, зайка. Когда увидимся снова?»
Вера опустилась на край дивана, вяло сжимая в руке телефон мужа. Игнат, как всегда, забыл его на подоконнике, а экран вдруг вспыхнул пришло сообщение. Имя Лариса. Никаких ассоциаций. Листая переписку, Вера словно слышала, как трещит леденец тридцатилетия ее брака: строчка, фотография, робкое признание, календарь встреч на рыбалке, которая, оказывается, была вовсе не про уху и судака.
Телефон она положила обратно осторожно, будто возвращая не вещь призрак. За стеной кто-то включил старую «Мелодию», тикали настенные часы в кухне, и Вера слушала себя, заглядывая в пустую дыру привычки. Её будто укачивало в трамвае воспоминаний, где она знала каждое слово наперёд. Даже с интонацией. Всё уже было дважды, причудливо, знакомо.
Игнат вернулся поздно, пахнущий московской слякотью, бросил сумку у двери, на кухню зашёл, где Вера размешивала себе чай.
Ну что, Верка, есть чего перекусить?
Вера молча сдвинула к нему телефон, экран к верху. Он взял, машинально, а потом, будто лёд тронулся внутри. Лицо стало чужим.
Вера…
Только не начинай про рабочие дела, отвернулась она к кипящему чайнику. Ну хоть теперь, прошу.
Молчал, сел, потер переносицу. Она оперлась спиной о дутое окно.
Кто это?
Да никто… Глупость. Сам не понял, шарил глазами по ламинату. Просто… понесло.
Понесло… эхом повторила Вера и замолчала.
Через два дня он притащился с жутко большим букетом розы такие густо-красные, обёрнутые в хрустящую крафтовую бумагу, пахло землёй. Поставил на стол, пальцы дрожат.
Давай поговорим. По-человечески.
Вера медленно налила себе воду и села напротив.
Говори.
Я всё понял. Я, конечно, виноват. Третий раз. Знаю, что думаешь. Но у нас ведь жизнь, дети взрослые, дом… Неужели всё так просто закончится?
Вера глядела на букет, на его обручальное кольцо, на давние обещания. В памяти выплывали такие же слова четыре года назад, два назад. Каждый раз: «последний, больше не повторится».
Я подумаю, выдохнула, просто чтобы оборвать разговор.
Дни шли болотно и сюрреалистично: Игнат вдруг становился примерным семьянином, торопился домой, резал хлеб, мыл пол. Но Вера начала видеть странные мелочи: как он накрывает телефон ладонью, услышав её шаги, как его палец подрагивал на клавише «блокировка», как взгляд его задерживался на молодой Оле у кассы в «Пятёрочке».
Ты что засмотрелся? однажды спросила Вера.
Я? Да ни на что. Торопливо отвернулся. Пойдём, машину продует.
Раздражение Игната росло, он начинал огрызаться, если Вера вдруг заглядывала в их спальню, когда он шептался с телефоном. Вера уже не проверяла: знала, что смысла нет. Всё ясно он скользит по кругу, и круг этот раскалённый, как железо в печи.
Ночами она лежала, вглядываясь в морок Москвы за окном, чувствуя его спину за спиной, и думала вовсе не о нём. Что держит её здесь? Любовь? Горячий борщ на плите? Привычка к скомуканным пижамам? Или страх тот молчаливый, вязкий, когда тебе вот-вот пятьдесят, а за окном ни одной протоптанной дорожки?
В какой-то вечер она набрала номер дочери. Татьяна ответила не сразу.
Мама, что там у тебя?
Просто поговорить хочу честно, прошептала Вера, прикрыв глаза рукой.
Говори.
Вера рассказала как в чёрно-белой хронике: переписка, розы, клятвы, пустые страхи.
Татьяна молчала.
А ты чего сама хочешь?
Я не знаю честно выдохнула Вера.
Значит, первое: терпеть необязательно. Ты ничего не обязана ни ему, ни своим тридцати годам. Приезжай ко мне, у меня есть место. Пока поживёшь, поймёшь, что дальше. Бухгалтера всегда нужны а ты профи. Квартирицы найдём, если решишь остаться. Девочки скучают по тебе. Это не конец, мама. Это новое начало. Если, конечно, захочешь.
Вера слушала, ощущая странную вибрацию внутри себя, как будто что-то скользит вдоль позвоночника, тихо и облегчённо. Вдруг она впервые за долгое время не чувствовала себя клеткой, а человеком.
Я подумаю, пообещала она.
Через три дня, собрався духом, за чаем с яичницей она глухо произнесла:
Я подаю на развод.
Игнат поставил чашку звук глухой, будто что-то треснуло.
С ума сошла? Вер, ты о чём?!
Всё серьёзно.
Да брось ну поругались, бывает. Развод это же… Ты с ума?
Три измены за пять лет, Игнат. Я устала.
Он вскочил, перегородил ей проход к двери.
Куда ты в свои годы? Кому нужна, Вера?!
Себе.
Себе! рассмеялся зло. В зеркало смотрилась? Тебе почти пятьдесят, думаешь, кому-то такое надо?
Мне не нужен никто.
Тогда чего тебе нужно? Я тебя кормил, поил, квартиру дал, а ты что сделала, чтобы домой хотелось?!
Вера смотрела ему в глаза, где плясали осколки злости и обиды. Пять лет искала в нём хотя бы крупицу вины не нашла. Он не жалел о том, что предал. Жалел о потерянном уюте, простом быте, выглаженных штанах.
Спасибо, вдруг тихо сказала она.
За что?
За этот момент. Теперь я не сомневаюсь.
Она прошла мимо, Игнат бросал вслед привычные обвинения: неблагодарность, сломанные годы, одиночество. Но Вера уже, как сновидение, была вне этого шума, собирала вещи в сумку, входила в зимний вечер под жёлтыми окнами.
Через месяц она стояла в новой квартире на окраине Подмосковья, за окном промовольно плакал март, пахло яблоками и новой побелкой. Коробки в прихожей походили на корабли. Было странно, волнующе, свежо. Первый раз за столько лет Вера дышала полной грудью.
Вечером Татьяна пришла с дочерьми пятилетняя Полина осмотрела всё и заявила: тут не хватает кота. Семилетний Кирилл притащил свой любимый плед: «Чтобы бабуле не было холодно». Татьяна принесла кастрюлю борща и бутылку «Советского шампанского».
За новую жизнь, мама.
Вера хохотала так, что ветер за окном завидовал. Когда же она смеялась вот так последний раз? В доме не злился никто на её громкий голос.
Через полгода сын Денис с женой и малышом переехали поближе, сняли квартиру двумя этажами ниже. Воскресные обеды стали семейной традицией: стеснённая кухня, смех, голосливые дети, спорящие за столом Татьяна и Денис. Словно всегда было так.
Вера стояла у плиты, мешая малиновый соус, и думала о том, как страх одиночества оказался просто древней сказкой, в которую верила тридцать лет. Семья вот она, здесь. Здесь любят не за рубашки и не за ужины с котлетами. Здесь любят потому, что ты просто есть.
Игнат иногда звонил. Уговаривал, умолял, говорил о прозрении и изменениях. Вера выслушивала, спокойно отвечала, что рада за него, клала трубку без обиды, без жалости: этот человек оставался теперь вне её жизни.
Полина дёргала Веру за подол:
Бабушка, а пойдём завтра к пруду? Утки вернулись!
Конечно, пойдём.
И Вера улыбалась странно, легко, счастливо. Жизнь снова начиналась.
