Наташа проснулась чуть раньше будильника. Комната ещё была полутемна, а за окнами просачивался февральский серый свет. Спина ноет от сна, пальцы слегка опухли как обычно по утрам. Села на край кровати, подождала, пока голова перестанет крутиться, потом встала.
На кухне шёл лёгкий шёпот. Пётр уже вышел на утреннюю пробежку так он делает уже пару лет, после того как проверили холестерин. Наташа включила чайник, достала из шкафа две чашки, одну убрала, потому что Пётр по утрам пьёт только воду.
Пока кипела вода, проверила телефон. В семейном чате ничего нового, только фотки внука, пришедшие вчера вечером. Маленький Миша в садике держит картонную ракету. Наташа невольно улыбнулась, в груди поднялось привычное тёплое чувство: ради него она терпит пробки, отчёты, бесконечные планёрки.
Работа её опора уже двадцать восемь лет. Отдел кадров в районной поликлинике Новосибирска: сначала младший инспектор, потом ведущий специалист. Врачи и медсёстры приходили и уходили, менялись главврачи, а она оставалась. Знала, у кого какие дети, кто в браке, кому надо подсказать отпуск по уходу, кого вовремя «подтянуть за рукав», чтобы справку не забыли принести.
Последние годы стали тяжелей. Бумаги превратились в электронные системы, отчёты умножились, сверху требовали цифры и таблицы. Наташа ворчала, но учила новые программы, записывала пароли в блокнот, хранила аккуратные папки на рабочем столе. Ей нравилось ощущать, что без неё всё это тихое безумие развалится.
Выпила чай с ломтиком лимона, села у окна. На дворе дворник крутил снег к обочине, редкие машины выезжали из двора. Наташа представила себя через десятьпятнадцать лет, глядящей на тот же двор с балкона, закутанной в тёплый халат. Возможно, рядом будет сидеть постаревший внук, постукивающий ногой и спрашивающий, почему снег такой серый.
Эту картинку она носила в голове давно. Летом добавлялась дача с облупившимся домиком, грядки, где она ворчливо поливает укроп, а вечером у мангала спорит с Пётром, сколько соли класть в шашлык. Старость казалась понятной, хоть и не радостной своей.
В коридоре щёлкнула входная дверь, прошуршали кроссовки. Пётр вошёл на кухню, принюхался к воздуху.
Опять чай без сахара? спросил, вытерая шею полотенцем.
Врач сказал, поменьше сладкого, напомнила Наташа.
Он улыбнулся, налил себе воду из фильтра. У него уже чуть поседевшие виски и узкое лицо, которое стало ещё суше. Когдато ей нравились его острые скулы и уверенный взгляд, теперь видит больше усталости и скрытого раздражения.
Сегодня задержусь, сказал, глядя в окно. Вечером не жди ужин.
Опять совещание? спросила она. Или твои курсы английского?
Он покривился.
Не курсы, а занятия с преподавателем.
Ну да, кивнула Наташа. С преподавателем.
Короткий взгляд, но молчание. У Наташи в животе сжалось. Последнее время так часто они оставляют недосказанности, слова, которые висят в воздухе плотнее любой беседы.
Она оделась, проверила, закрыто ли окно в спальне, и в коридоре привычным жестом взяла связку ключей. Холодный металл приятно скользил по ладони. Эти ключи были с ней столько лет, что она почти не задумывается, как часто перекладывает их из сумки в карман. Дом, машина, дача, почтовый ящик её маленький набор уверенности.
В маршрутке было тесно. Люди молча уткнулись в телефоны, ктото зевал, ктото тихо ругался изза остановок. Наташа прижала к себе сумку, думала о дне: в обед позвонить маме, спросить, как давление. Мамочке семьдесят три, живёт в соседнем районе и упорно отказывается переезжать ближе к сыну.
Я тут всех знаю повторяла она. В аптеке, в магазине, в поликлинике. Куда я еду?
Наташа каждый раз кивала и в глубине души понимала её. Привычные стены, знакомые лица, маршрут до остановки, который можно пройти с закрытыми глазами. От этого зависело чувство, что ты ещё на своём месте.
В поликлинике пахло хлоркой и лекарствами. На входе охранник кивнул ей. В коридорах уже толпились пациенты, кто спорил с регистратурой, кто смотрел на часы. Наташа прошла в свой кабинет, сняла пальто, включила компьютер и пошла за кипятком.
В отделе кадров было тесно: три стола, шкаф с личными делами, старый принтер, который жужжал и глотал бумагу. Коллега, молодая женщина лет тридцати, раскладывала бумаги.
Утро, бросила та. Слышала новость?
Какую? поставила кружку на стол и села.
Главврач собирает всех руководителей в десять. Говорят, будет разговор об оптимизации.
Слово зависло, как сквозняк. У Наташи внутри всё сжалось. Оптимизация за эти годы означала одно: сокращения.
Может опять новый отчёт, попыталась отмахнуться.
Может, неуверенно сказала девушка.
Работа закрутилась. Приходили врачи, приносили заявления, спрашивали про отпуска. Наташа механически объясняла, ставила подписи, вводила данные в систему. Мысли постоянно возвращались к слову, прозвучавшему утром.
В десять её позвали в актовый зал вместе с начальником отдела кадров. Там уже сидели заведующие отделениями, старшие медсёстры. Главврач, мужчина лет шестидесяти, вышел к трибуне, поправил галстук.
Он говорил про реформу, новые стандарты, «повышение эффективности». Наташа слушала, как сквозь вату. Затем прозвучало, что штатное расписание будет пересмотрено, часть функций объединят, есть «избыточные единицы».
Конкретные решения в ближайший месяц, сказал он. Руководители получат списки должностей, подлежащих сокращению.
Слово «должностей» прозвучало тяжело. Наташа поймала взгляд начальника отдела кадров, тот быстро отёл глаза.
После собрания она вернулась в кабинет, дверь закрыла. Коллега уже знала всё новости разлетаются мгновенно.
Думаешь, нас заденут? спросила девушка, нервно теребя ручку.
Не знаю, ответила Наташа. Уже и так хватает рук.
Но если объединят с бухгалтерией девушка не договорила.
Наташа вспомнила, как в соседней поликлинике в прошлом году сократили одного кадровика, оставив троих работать вдвоём. «Справятся», сказали тогда.
Она попыталась вернуться к делам, но цифры расплывались. Перед обедом зашла к начальнику отдела кадров.
Можно минутку? спросила, приоткрыв дверь.
Он кивнул, не отрывая глаз от монитора.
Ты слышал? начала Наташа.
Слышал, коротко ответил он.
Наш отдел запнулась.
Он наконец посмотрел на неё, усталом взглядом.
Наташа, пока ничего конкретного не знаю. Ждём указаний сверху. Как будет инфо скажу.
Она кивнула и вышла. В коридоре стало жарко, хотя на ней был лишь тонкий свитер. В голове всплыл возраст пятьдесят. Не сорок, когда ещё можно было рискнуть. Не тридцать, когда всё казалось проще. Пятьдесят.
Дома она пришла позже обычного. В маршрутке застряла в пробке, всё время смотрела в окно, не видя улиц. Мысли крутились: если её сократят, где найти работу? Кадровик её возраста в частной клинике? В колледже? Стоит ли начинать всё заново, учить новые программы, вливаться в чужой коллектив?
Пётр пришёл около девяти в костюме, который надевал на важные встречи. Снял пиджак, повесил, прошёл на кухню.
Ты ужинала? спросил.
Ждала тебя, ответила Наташа. Разогреть суп?
Не надо, я поел, сказал, наливая себе чай. У нас сегодня было собрание.
У нас тоже, сказала она. О сокращении.
Он поднял брови.
Тебя?
Пока не знаю. Сказали, штат будут пересматривать.
Он помолчал, потом сел напротив.
У меня тоже новости, сказал. Предложили контракт за границей.
Наташа не сразу поняла.
Где за границей?
В Германии. Филиал компании запускает новый проект, нужен человек с опытом, на дватри года.
Она смотрела, не чувствуя лица.
Ты согласился? спросила.
Я сказал, подумаю, ответил. Но, честно, это серьезный шанс. И по деньгам, и по опыту.
Слова о зарплате ударили сильнее всего. Деньги всегда были аргументом, который трудно опровергнуть: квартира, ремонт, помощь сыну с ипотекой, лекарства для мамы. Всё это стояло за сухой фразой.
На дватри года, повторила Наташа. И что я буду делать эти годы?
Он отвернулся.
Можно обсудить варианты. Ты можешь поехать со мной. Там тоже нужны специалисты по персоналу. Я узнаю.
Она представила чужой город, непонятную речь, попытки объясниться на языке, который помнила лишь с уроков в школе. Представила маму одну, сына с семьёй, внука. И себя в супермаркете под Гамбургом, ищущую сметану на полках с незнакомыми буквами.
Или можешь остаться, продолжил он. Работать здесь, быть с внуком. Дватри года пролетят.
Он говорил уверенно, но в голосе звучала неуверенность. Наташа заметила, как он сжал пальцы на кружке.
А если не пролетят? тихо спросила. Если ты там останешься?
Он вздохнул.
Я же не собираюсь эмигрировать. Это рабочий контракт.
Рабочий контракт тоже можно продлить, сказала она. Там новые возможности, новые связи. А здесь
Она не договорила. «А здесь» означало всё привычное и тяжёлое: очереди в поликлинике, вечные ремонтные работы, цены в магазинах, новости по телевизору, от которых давно отвыкала ждать чегото хорошего.
Они замолчали. В тишине слышалось, как в соседней квартире ктото двигает стул.
Давай не сегодня, сказал он наконец. Я тоже устал. Обсудим на выходных.
Наташа кивнула. Внутри поднималась волна, но она не знала, страх это, злость или просто усталость.
Ночью она долго не могла спать. Слушала, как Пётр дышит рядом, как за окном редкие машины проносятся. Мысли прыгали от сокращения к контракту, от мамы к внуку, к собственному телу, которое всё чаще напоминало о себе колено, спина, давление.
Утром позвонила сыну Илье. Он ответил на ходу.
Мам, я на планёрке, шепотом. Всё нормально?
Да, ответила она. Перезвонишь позже.
Она не хотела обсуждать всё в телефонном разговоре, не знала, что сказать. «Твой отец собирается уехать»? «Меня могут уволить»? Как это звучит для того, кто только начинает выбираться из кредитов?
В поликлинике день был суматошным. В обед начальник отдела кадров позвал её к себе.
Наталья, начал он, когда она вошла. Ситуация такова: нам спустили новое штатное расписание. Одна ставка в отделе кадров подлежит сокращению.
У неё в груди стало пусто.
Чья? спросила, хотя уже знала.
Формально ведущего специалиста, сказал он, глядя в бумаги. То есть твоя.
Формально? переспросила.
Я могу предложить тебе должность инспектора, сказал он. Это понижение, но без увольнения. Зарплата будет меньше.
Она села, потому что ноги стали ватными.
Насколько меньше?
Он назвал сумму. Наташа мысленно посчитала: минус пара тысяч рублей, ещё минус. Значило, придётся экономить сильнее: меньше помогать сыну, меньше закупать лекарства маме.
И второй вариант, продолжил начальник. Сокращение по всем правилам. Выплаты, компенсация за три месяца. Можно встать на учёт в центр занятости.
Она кивнула. Слова про центр занятости звучали как чтото далёкое, чужое.
Подумай до конца недели, сказал он. Напишешь заявление, как решишь.
Она вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, глядя в окно на заснеженный двор поликлиники. Люди приходили и уходили, машины скорой приезжали и уезжали. Жизнь шла своим чередом, будто её новости ничего не значили.
Вечером она зашла к маме. Та сидела за столом, читала газету в очках.
Ты бледная, сказала мама. Давление мерила?
Всё нормально, ответила Наташа. Просто тяжёлый день.
Она рассказала про сокращение, умолчав про предложение поехать за границу. Мама слушала, морщила лоб.
Понижение это ещё не катастрофа, сказала она. Зарплата хуже, но работа есть. В твоём возрасте искать новое трудно.
А если я всё же попробую? спросила Наташа. Может, найдётся чтото лучше?
Мама вздохнула.
Ты сама решай. Я в свои годы никуда не рыпалась. Но времена сейчас другие.
Слово «другие» прозвучало странно. Наташа поняла, что времена всегда меняются для тех, кто стареет.
На обратном пути она ловила себя за тем, что смотрит на дома вдоль дороги и мысленно примеряет к ним свою жизнь. Новый жилой комплекс, свет в окнах, детская площадка. Старые пятиэтажки, облупившаяся краска, но в дворах уже большие деревья, как в её детстве. Где бы она могла жить, если всё изменится?
В выходные они с Пётром наконец сели за стол и начали говорить понастоящему.
Мне нужно решение, сказал он. Компания ждёт ответ в течение месяца.
Мне тоже, ответила она. Понижение или увольнение.
Они посмотрели друг в друга. В этих взглядах было слишком много.
Если ты останешься на пониженной должности, сказал он, мы всё равно справимся. Я буду зарабатывать больше. Эти пару лет я смогу пересылЯ поняла, что пришло время перестать бояться перемен и наконец позволить себе выбирать, куда вести свою жизнь, даже если путь будет незнакомым.
