Я оставила чашку с чёрным чаем на столе с узором хохломы, когда вдруг телефон зазвонил, как будто в темноте леса завыла волчица. Незнакомый номер, но внутренний холод длинные гудки, равнодушные, словно железная дорога уходит за горизонт и всё зовёт, зовёт Я уже знала это он. Виктор Иванович. Мой бывший муж, который однажды вышел за ворота, исчез под снежными хлопьями и отыскал себе новую семью где-то в чужой Москве.
Трубку я не брала. Я смотрела, как во дворе резвится детвора, катается на покосившихся качелях, и в голове звенело: зачем ты пришёл в мои сны снова, Виктор?
Тишина, как в морозную ночь под окнами, после гудков. Потом звонок как кукушкины крики из-под крыши.
Я вздохнула, как перед длинной зимней дорогой, и все же ответила.
Ольга, привет, его голос был тягучим, будто из-под земли, таким чужим, что сердце дрогнуло. Мне нужно поговорить, срочно.
О чём? я устроилась на подоконнике, ноги подобрала, как будто защищаясь от сквозняка, и сжала телефон.
Давай встретимся. Я не могу вот так, по телефону
Нет, Виктор. Если надо говори сейчас. Если не можешь не говори никогда.
В ответ затяжной выдох, почти глухой, будто дымом прошёл по трубке.
Со Светланой плохо. Очень. Врачи говорят рак, последняя стадия. Время идёт на недели на месяцы максимум.
Светлана та самая, ради которой он исчез из моего дома, как исчезает журавль из гнезда, когда другой зовёт его в небеса. Та, кто родила ему сына.
В груди вдруг стало так холодно, будто окно распахнулось настежь в январе.
Мне жаль. Но я не понимаю, зачем ты мне звонишь.
Я прошу тебя мне не к кому больше обратиться.
По стеклу прокатилась ворона, села на ветку смотрит мне в глаза. Предостерегает: не верь.
Пожалуйста, Оля встретись со мной. Я всё объясню. Это из-за Миши сына.
Про себя я исправила: твоего сына. Не моего. Никогда не моего.
Завтра. В три. Кафе на улице Чехова.
Я повесила трубку и долго смотрела на покосившиеся дома за окном. Чай остыл, как забытый самовар, а свежие солёные огурцы скуксились на блюдце. На холодильнике старое фото: я и Виктор, солнечная дача, июнь, мы ещё молоды, крепко держимся за руки. Я много раз думала снять этот снимок, но боялась, будто убьёт он что-то во мне. Может, убьёт девушку с фотографии навсегда.
Наутро я пришла в кафе, словно шла в храм перед исповедью. Заказала чай в стакане с подстаканником по-домашнему, с лимоном. Прошло десять минут, и появился он осунувшийся, в старом пальто, будто чужой.
Спасибо, что пришла, начал он, как будто извиняется уже за всё.
Говори, я обхватила стакан ладонями, будто пытаясь согреться.
Света уходит, тихо. Некому помочь. Миша один. Ему пять.
Я услышала, как где-то далеко часы пробили полдень, и всё замерло.
Нам нужны деньги На уход за Светой, лечение. Я всё отдам, клянусь Просто сейчас у меня пусто.
Сколько надо? спросила я, чувствуя вкус железа во рту.
Два миллиона рублей. Может, больше
Я поставила чашку на стол. Капля чая упала на узор, расплылась, как пятно чернил.
Где я тебе их возьму, Виктор?
Продай квартиру на Садовой. Она ведь тебе без надобности ты сама говорила.
Квартира память о детстве, о маме с папой, о нашем первом лете вдвоём. Я подарила её тебе, думала, так крепче станет наш дом. Теперь она вдруг стала ценой за чужую жизнь.
Ты просишь меня продать ту квартиру, которую я когда-то тебе подарила?
Я знаю, что это горько. Но
Нет. Извини, нет, Виктор. Это не сделка, это был подарок.
Он стал белым, как мастика на пасхе.
Ну же, Света умирает! Миша останется сиротой!
У Миши есть отец, я встала. Ты и только ты. Не я.
Я вышла на улицу, будто выскочила из вагона на встречной станции, дрожащими руками перебирая телефон. Я делаю правильно? Или я стала куском льда?
Дома позвонила Марине, моей давней институтской подруге, мудрой, русской женщине.
С ума он сошёл, сказала она, выслушав меня. Помоги им а кто тебе когда помогал?
Женщина умирает, Марин. И ребёнок ещё совсем малыш
А ты тут при чём? Ты ведь не их семья теперь. Оля, ты никому ничего не должна.
Мне так тяжело
Даже если становится тяжело у тебя есть право сказать нет. Всегда помни, Оль.
Я лёгла на диван, утопая в подушках, и думала о Викторе и той женщине. Короткая встреча на улице: она с коляской, счастливая, светловолосая, как русалка на иконе. Она забрала у меня мужа. А теперь помощи просит?
Нет. Я не должна.
Через пару дней Виктор снова появился из небытия: голос хриплый, отчаянный.
Оля, ты можешь не прощать меня за всё, только подумай о Мише ты одна можешь ему помочь.
Я не участвую в этом, Виктор.
Но есть ещё просьба Если Света уйдёт, не могла бы ты взять Мишу под опеку? Пока мне не станет легче
Я не сразу осознала смысл сказанного, будто снег прошёл по мозгам.
Что?..
Ты добрая, ты Наташу большую вырастила Мише нужна мать, я сам не справлюсь
Ты хочешь, чтобы я была для него матерью?! Для мальчика, который родился, когда ты уходил от меня к другой?
Оля
Нет, Виктор. Запомни раз и навсегда: меня нет в этой истории.
Я повесила трубку, прислоняясь к прохладной стене, и слушала, как во мне шумит метель. Как он посмел?
Вечером приехала Наталья, моя взрослая дочь, успешная и уже почти чужая.
Мама, папа говорил что ты сильно холодна, что отказала им.
Я поставила кипятиться чайник.
Он так думает, говорю, а ты?
Ну как ты так можешь? Это ребёнок, мама.
Не моя обязанность.
Могла бы ведь хоть что-то
Наташа, не продам я квартиру и не буду матерью чужому ребёнку. Всё.
Она долго молчала, потом сказала:
Эгоистка ты, мама.
Я сморгнула слёзы, но не стала оправдываться.
Да, эгоистка. Но это моё право.
Она ушла, даже не дотронувшись до чая. За окном шелестели тополя, за стенами стояла природа тихая и косая, как лунная ночь над Волгой.
В следующую неделю мне звонил Виктор: то уговаривал, то угрожал подаст в суд, расскажет всем. Я перечитывала сообщения и стирала.
Однажды под вечер в мою старую дверь постучала сама Светлана. Бледная, в сером платке, словно выпала из другой жизни.
Можно? едва слышно.
Мы сели за кухонный стол.
Я не прошу любить Мишу просто дайте ему шанс. Когда меня не станет, кто его пожалеет?
Его отец.
Он слабый вы ведь знаете.
Я знала. Виктор всегда боялся ответственности.
Я не могу, честно сказала я. Не могу.
Света кивнула, поднялась, на пороге бросила:
У вас сила. Я вам всегда завидовала. Только эта сила как морозец внутри.
Дверь хлопнула, прохлада осталась со мной. Сила как морозец
Всю ночь я глядела в тёмный потолок, согреваясь старым пледом. Думала: почему я стала вот такой холодной? Когда-то, до его измены и ухода, я была мягкой, радужной голубой, как небо над Питером готовой всю себя отдать. Но тогда всё рухнуло, и я замёрзла внутри. Навсегда?
Подошла к окну, слушала лай собак. Я могу говорить «нет». Даже если это тяжко и люди осудят.
Утром позвонила Виктору.
Встретимся сегодня. Там же, где недавно виделись.
Виктор пришёл, как будто надеясь на чудо. Сел, руки трясутся.
Оля, я верю
Тише, перебила я. Я не продаю квартиру, не спасаю ваш мир и не становлюсь никому матерью. Выбор был за тобой, долгие годы назад. Теперь расплачивайся сам. У вас там есть родня, друзья, соседи. Ищи помощь у них.
Жестокая ты, шепчет.
Я поднялась, убрала волосы под шарф.
Может быть. Это моя жизнь и, наконец, мой выбор.
Вышла лёд трещал под ногами, но в душе потеплело.
Две недели ни звонков, ни писем. Наталья молчала. Марина проходила в гости, пили чай с сушками, говорили про новый урожай огурцов, да про сказки детства.
Я снова жила своей жизнью работа, книги, рыжая кошка у ног. По вечерам сидела у окна, смотрела, как дети гоняют мяч возле старого гаража.
Иногда думала о Мише. Любопытно, на кого он похож? Но мысли проплывали мимо, как облака над крышами.
Утром получила сообщение: «Мама, прости. Ты была права». Я улыбнулась и написала в ответ: «Спасибо, родная. Люблю».
Я сидела за своим кухонным столом, с чашечкой чая в ладонях. Это мой дом, моя тихая гавань. Здесь только я, мои воспоминания и мой захолодавший, но всё же живой покой.
Я не стала жертвой, не стала героиней, не сняла с чужих плеч бремени. Но я осталась собой.
И это, наверное, и есть настоящая победа. Тихая, русская, без гимнов и слёз.
Я отпила чая, на сердце стало светло. Мир крутился, а мне наконец-то не было стыдно за то, что я просто выбрала себя.
