16 декабря 2023 года
Сегодняшний вечер врезался в память, словно ледяной ветер по незащищенной коже. Я не раз пыталась представить, каким было бы мое взросление, если бы все сложилось иначе, но сейчас прошлое кажется чужим, а настоящее неотвратимо своим.
Я снова пришла домой поздно, снег сыпал так сильно, что ботинки промокли до нитки, а пальцы онемели. Только открыв дверь, почувствовала духоту запах жареного лука, скопившийся застоявшийся гнев, томившийся в стенах уже третий месяц. Было ощущение, будто квартира дышит тяжело, сердито, будто сама не может меня простить.
Андрей выскочил из кухни сразу, не дав мне ни минуты перевести дух. На нем старая синяя футболка и привычный халат его домашний доспех. Руками скрестился на груди, будто замыкая вход.
Опять опоздала, Мария, да? голос резкий, будто трещотка. Я всё понял.
Он даже не дал мне снять свои мокрые сапоги. Я стояла, держась за железную ручку двери, и старалась не дрожать. Казалось бы, столько лет вместе а теперь эти стены разделили нас по разные стороны.
Я попыталась объяснить ему всё по-прежнему: Пробки на Кутузовском, снег, автобусы через одну…
Не надо, перебил он, как будто я не знаю, что в девять вечера уже нет никаких пробок? Я звонил на твой завод, Чупров сказал, что ты ушла в половине шестого. Почему тебя не было дома еще три с половиной часа?
Я почувствовала, как страх завязывает тугой узел в горле. Раньше я могла солгать, что не так уж сложно: чтобы не расстроить, сгладить. Но сейчас ложь была другой большая, черная, жадная.
Заходила к бабушке, ей нужно лекарства передать, пробормотала я, отвела взгляд и стала возиться с застёжкой на сапоге, которая никак не поддавалась.
Андрей скептически хмыкнул: Я звонил твоей маме только что она тебя неделю как не видела.
Воздух в квартире застыл. Я выпрямилась, сжав сумку. Каждый мой день теперь напоминал минное поле. Телефон на вибрации звучит как сигнал тревоги.
Ты завела себе кого-то, да? у него голос ледяной, слишком ровный. Может, Остап, твой новый инженер? Или тот старый знакомый с технического кружка?
Он подошёл ближе, я почти слилась со стеной, невольно прячась. От него пахло табачищем снова начал курить, хоть после инфаркта отца поклялся бросить.
Никакого никого у меня нет, Андрей, верь мне, попросила я.
Верь? схватил за плечи, встряхнул. Посмотри на себя! На десять кило похудела, руки дрожат, глаза прячешь. Пароль на телефон поставила, все время уходишь в себя Это все признаки! Ты даже не пытаешься бороться за нас с тобой. Тебе плевать, что со мной, плевать на наш дом.
Слёзы едва не лопнули изнутри, как в детстве, когда прокалывали уши. Он продолжил с горечью:
Самое мерзкое, что ты даже не держишься за семью. Приходишь домой, будто на каторгу. Где ты там всё, с кем бы ты там ни была.
Неправда, выдохнула я, Я все для семьи делаю, ради тебя живу, ради сына.
Ради семьи? ошпарил он. На стороне спишь ради семьи?
Не смей так говорить! выкрикнула я неожиданно для себя. Крик эхом отозвался по всему подъезду.
Дверь в соседней комнате приоткрылась; показалась бледная мордашка моего Кирилла. Нашему сыну девятнадцать выглядит как тень самого себя: синяки под глазами, губы в кровь, взгляд пустой.
Мам… пап… не кричите, простонал он, голос дрожал.
Иди к себе! тут же гаркнул Андрей. Это взрослое дело, не лезь. Или ты знаешь, где твоя мать вечерами?
Кирилл ретировался, дверь захлопнулась и сразу защёлкнулся замок.
Андрей подошёл к самой мне стеклянный взгляд, новая жестокая решимость.
Последний шанс, Мария. Скажи мне правду: кто он?
Я закрыла глаза. Каждый раз, когда думаю о той ночи, в голове одно и то же: оскользкий снег, огни фар, маленькая девочка в розовой курточке, визг шин и Кирилл, вбегающий в дом бледный, трясущийся, выдавливает сквозь слёзы: «Мам, не дай меня, мама, не звони в полицию, папа убьёт, мама, спаси!»
И я спасла. Или думала, что спасаю.
Никого у меня нет, твёрдо сказала я, открывая глаза. Просто я устала. На работе сокращения, я не хотела тебя нервировать.
Он долго глядел, потом отпустил плечи, словно отказывался от тяжёлой ноши.
Врёшь, без эмоций сказал он. Я нашёл чек из ломбарда, когда пальто твое чистил вчера. Ты заложила браслет тот самый, что я дарил тебе на десятилетие.
Я забыла про этот чек В суматохе, когда собирала очередную сумму…
На любовника нужны деньги? скривился Андрей, альфонс попался?
На лечение, соврала я. Коллега заболела, помогали всем цехом…
Ты думаешь, я поверю? перебил он. Складывай вещи и уходи. К матери, к подруге куда угодно. Я не хочу тебя видеть.
Я обомлела.
Подожди ночь на дворе, прошептала я.
Немедленно! он так гаркнул, что посуда затряслась.
Я просто молча повернулась, забрала сумочку с новым конвертом не деньгами, а фотографиями и, не снимая сапог, ушла в подъезд.
За спиной хлопнула дверь. В кармане завибрировал телефон: «Завтра последний срок. Если не получу всю сумму, иду в полицию. Кириллу привет». Не от мужа. Я опустилась прямо на ступени, зажала рот: стыдно, жутко, страшно разбудить хоть одного соседа.
Метель ревела, снег летел в лицо. Шла не разбирая дороги к матери нельзя, Андрей сразу узнает. К подругам все разговоры, все вопросы. Осталось ждать ночь в кафе у вокзала. Села за облезлый пластмассовый стол, заказала заледеневшего чаю.
Посмотрела на заставку телефона наше семейное фото в прошлом июне, счастливая улыбка Кирилла, Андрей смотрит на меня казалось, жизнь единое целое.
Вспомнила: Кирилл тогда уговорил взять нашу «Шкоду» без спросу покататься с однокурсницей всё случилось на окраине города, ночью. Вернулся через час, с побитой фарой, белый как мел. «Мама, она выбежала из-за автобуса, я испугался, я уехал»
Я решила тогда молниеносно материнская защита: спрятала машину, заставила ребёнка молчать, на следующий день нашла отца погибшей девочки через знакомых в ГИБДД. Пришла сама.
Николай встретил в старой хрущёвке, из кухни пахло дешёвой водкой и тоской. С ним не было ни крика, ни угроз. Он только назвал сумму непосильную, «на могилу» и отъезд. И чтобы мы мучились всё это время.
Вот теперь я сижу за этим облезлым столом, браслет давно заложен, шуба продана, кредитов море, а «дыра» денег не заткнута.
Утром солгала на работе взяла больничный. На поиски ещё двухсот тысяч рублей. Микрозаймы, ломбарды, однокласснице соврала операция. К вечеру скребла по сусекам всё, что есть. Коричневый конверт пухнул от купюр двести тысяч рублей.
Андрей сбросил мои звонки. Кириллу написала только одно: «Держись. Папа не узнает, всё будет хорошо». Ответа нет.
Поехала к Николаю. Его квартира словно декорации ужаса: грязно, тускло, вещи в кучах.
Принесла? хрип его обожжённых сигаретами связок пронзал тишину.
Вот, конверт положила на стол. Как договаривались. Забирайте деньги и уезжайте.
Он взвесил конверт на ладони, хрипло засмеялся:
Думаешь, деньгами дыру в душе заткнёшь?
Я не думаю Просто сына хочу спасти. Вы обещали
А я передумал, вдруг бросил.
Как это?!
Мало. Я вчера твоего мужа видел машину у него крутая, сам вроде не бедствует. Смешно, что ты с копейками на ломбард таскаешься. Пусть лучше сам всё узнает.
Не надо! Я найду ещё. Машину можем продать, только дайте времени!
Нет времени! схватил меня за руку. Либо сейчас звоню мужу: пусть везёт ещё полмиллиона, либо всё, звоню участковому!
Вдруг дверь распахнулась Андрей. Белый, губы сжаты, в руке телефон: на экране геолокация.
Я всё понял, Мария, голос дрожит от ярости. Локатор не выключила, забыла совсем.
Он переводит взгляд с Николая на меня, потом на конверт.
Сколько стоит ночь с моей женой?
Я вырвала руку.
Не так всё
Молчи! Я видел, как ты к этому персонажу заходила, глаза горят. Думал, у тебя вкус есть, хоть коллега. А тут это…
Николай расхохотался.
Любовник? фыркнул он. Она меня покупает! Не видишь, что ли?!
Что? Андрей всё ещё не верит.
Николай швыряет ему фотографию с траурной лентой.
Знакомо? голос его трясётся.
Андрей хватает фото, смотрит. Медленно поворачивает ко мне голову на лице ужас, какого не испытывал даже, когда умирала его мать.
Машина была в гараже Ты сказала сломан аккумулятор, прошептал он. Ключи взяла с собой…
Всё рушится. Я приникаю к ногам мужа, рыдаю.
Прости меня! Это Кирилл! Случайно… Он наш сын!
Андрей стоял как изваяние. Первый раз в жизни я видела на его лице не злость, а что-то совсем иное: предательство, когда даже воздуха становится мало.
Он сбил девочку? голос ледяной.
Не убил! Просто несчастный случай! ДТП, шепчу.
Уехал, жёстко бросает Николай. Оставил мою дочь умирать. Если бы остался, вызвал скорую сразу
Андрей хватался за косяк. Голодный, страшный взгляд.
Ты знала?
Я его защищала, он бы не пережил тюрьму
Он не слушает. Подходит к столу, швыряет конверт с деньгами в лицо Николаю.
Забери свои деньги, нам совесть не купить.
Разворачивается ко мне, дергает с пола.
Поехали домой, приказал он.
Я еле послушно тащусь за ним. Договоримся, шепчу, он же наш сын
Заткнись, рявкает. Сейчас молчи. До дома молчи.
Всю дорогу молчали только хруст снега под колёсами да лязг собственных мыслей.
Кирилл на кухне, чашка чая нетронутая. При виде отца подпрыгивает.
Папа, вы помирились?..
Андрей подходит и твёрдо говорит:
Одевайся.
Куда?
В отдел, отчеканил он.
Сын оседает обратно на табурет.
Папа, я не могу! Мама хотела договориться! Папа, прошу!
Мама пыталась купить тебя у страха, горько усмехается Андрей. Ты ел, спал, играл в игры, зная, что убил…
Я видеть её не могу! всхлипывает Кирилл. Страшно каждый день!
Андрей хватает сына за плечи.
А девочке не было страшно? А её отцу?
Я бросаюсь к ним, умоляю.
Родной, он же ребёнок!
Уже нет он взрослый, рычит Андрей, и скрывался за мамой.
Поворачивается к сыну:
Если сейчас не пойдём ты совсем пропадёшь. Весь страх тебя сожрёт. Всё равно придётся, сынок.
Кирилл дрожит, губы трясутся, но впервые в глазах решимость.
Пошли тихо говорит.
Андрей кивает. На пороге оборачивается ко мне.
Оставайся.
Я с вами!
Нет. Твоя часть страх и ложь. Теперь дай нам спасти твою душу.
Я стою, словно мёртвая, только дыхание счётчиком.
Ты простишь меня, Андрей?
Он долго смотрит, будто заново запоминает моё лицо.
Предательство простить нельзя, Маша. Если бы изменила пережил бы. Но смотреть, как три недели я с ума схожу, а ты врёшь этого не прощу.
За ними хлопает дверь. Я гляжу в окно две фигуры, одна высокая, другая тонкая, идут по снежной улице. Бок о бок.
Истина вырвалась наружу и разрушила не только вчерашний день, но и всё «завтра». Теперь впереди суд, срок. Но самая страшная приговоренная я здесь, в этой пустой квартире. Больше нет защиты, никакой «равновесием» не вернуть утраченное смысловое поле семьи. Только слёзы, самые настоящие за три недели, потому что необратимость случившегося по-настоящему осознается только сейчас.
