Мишенька, мы ведь уже пять лет ждём. Пять лет. Врачи сказали детей у нас не будет. А вдруг
Мишенька, смотри! я остановилась у калитки, ошеломленная увиденным.
Муж, неуклюже перешагнувший порог с тяжёлым ведром, наклонился под его весом. Июльское утро било прохладой, но на старой лавке у забора я увидела такое, что про холод забыла моментально.
Что там? Михаил поставил ведро и подошёл.
На ветхой лавке стояла плетёная корзина. Внутри, завернутая в выцветшую пелёнку, лежал младенец.
Его большие тёмные глаза смотрели прямо на меня: спокойно, бесстрашно.
Господи, выдохнул Михаил, откуда он?
Я осторожно провела пальцем по его лёгким русым волосам. Малыш и не вздрогнул, не заплакал только моргнул.
В крошечном кулачке был зажат сложенный листок. Я мягко разжала пальчики и прочла записку:
«Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Простите».
Нужно звонить в милицию, нахмурился Михаил, почесав затылок. И в сельсовет сообщить.
Но я уже держала малыша на руках, прижимая к себе. Он пах пылью дорог и неумытым детством. Комбинезон был поношенным, но чистым.
Анюта, Михаил тревожно посмотрел, мы не можем просто так взять его.
Можем, уверенно сказала я, встречаясь с ним взглядом. Ведь пять лет, Мишенька, мы ждали. Пять. А тут
А законы, документы Родители могут объявиться, недоумевал муж.
Я покачала головой. Они не вернутся. Сердцем чувствую.
Малыш вдруг широко мне улыбнулся, словно понимал речь. Мне этого хватило. Через знакомых мы оформляли опеку и документы 1993 год был непростым временем.
Через неделю стали замечать странности: мальчик, которого я назвала Ильёй, не реагировал на шумы. Сначала думали задумчивый, спокойный.
Но когда трактор соседа загрохотал под окнами, а Илья даже не шелохнулся, сердце сжалось.
Мишенька, он не слышит, прошептала я на ночь, укладывая его в старую колыбель, доставшуюся от племянницы.
Михаил долго смотрел на огонь в печи, потом вздохнул: Поедем к доктору в Скороходово. К Николаю Петровичу.
Врач осмотрел Илью и развёл руками: Глухота врождённая, полная. Операция невозможна.
Всю дорогу домой я плакала. Михаил молчал, так сжимал руль, что костяшки побелели. Вечером, когда Илья заснул, муж достал бутылку.
Мишенька, может, не надо
Нет, налил в стакан, выпил залпом. Не отдадим.
Кого?
Его. Никуда не отдадим, решительно сказал. Сами справимся.
Но как? Как учить его? Как
Михаил жестом остановил меня:
Ты же учительница. Придумаешь, Анюта. Всё возможно.
Той ночью я не спала, глядя в потолок, думала: «Как дать ребёнку, который не слышит, всё, что нужно?» Но под утро пришло спокойствие: у него есть глаза, руки, сердце значит, есть всё необходимое.
На следующий день я взяла тетрадь и составила план искать книги, придумывать, как учить без звука. С этого момента началась новая жизнь.
Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна, рисовал подсолнухи: они плясали, кружились в танце.
Мишенька, посмотри, я окликнула мужа, входя в комнату.
Опять жёлтый. Значит, радуется.
За эти годы мы с Ильёй научились понимать друг друга. Сначала освоила дактильную азбуку, затем жестовый язык.
Михаил учился медленней, но самые важные слова «сын», «люблю», «горжусь» освоил давно.
Специальной школы не было, учила сама. Читать он впервые научился быстро, а считать ещё быстрее.
Но главное он постоянно рисовал. Сначала пальцем на запотевшем окне, потом на доске, сколоченной Михаилом, а позже красками на бумаге и на холсте.
Краски выписывала из Москвы почтой, экономила на всём ради него.
Опять твой немой макает? сосед Семён шутливо крикнул через забор. Какой толк?
Михаил поднялся с грядки:
А ты, Семён, чем полезным занимаешься, кроме болтовни?
С сельскими было сложно не понимали, дразнили Илью, особенно дети.
Однажды он вернулся с оборванной рубашкой и царапиной на щеке. Молчал, показал Коля, сын председателя.
Я плакала, промывая ранку. Илья вытирал мои слёзы пальцами, улыбался, мол, всё хорошо.
Вечером Михаил ушёл и вернулся поздно, под глазом синяк. С тех пор к Илье никто не приставал.
В подростковом возрасте стиль Ильи поменялся у картин появилась своя глубина, будто из другого мира.
Он рисовал мир без звуков, но в его работах была невероятная сила. Все стены дома были увешаны картинами.
Однажды приехала комиссия из района проверить домашнее обучение. Строгая женщина, увидев картины, ахнула:
Кто рисовал?
Сын, с гордостью ответила я.
Покажите специалистам. В этом ребёнке настоящий дар.
Но мы боялись. Мир вне деревни считался опасным для него. Как там без нас, без наших знаков?
Поедем, настаивала я, собирая его вещи. Ты должен показать работы на художественной ярмарке в районе.
Илье исполнилось семнадцать. Высокий, худощавый, с длинными пальцами и внимательным взглядом. Он кивнул спорить было бессмысленно.
На ярмарке его картины размещали в дальнем углу. Пять небольших картин поля, птицы, руки, держащие солнце. Люди смотрели вскользь, редко останавливались.
Но потом появилась она седая женщина с прямой осанкой и строгим взглядом. Она долго стояла у работ, потом повернулась ко мне:
Ваши работы?
Сына, указала я жестами на Илью, стоявшего рядом.
Он не слышит?
Да, от рождения.
Я Вера Сергеевна, художественная галерея в Москве. Эта картина она подышала, рассматривая холст с закатом. Здесь то, что многие художники ищут годами. Я хочу купить её.
Илья замер, наблюдая, как я переводила её слова жестами. Его пальцы дрожали, в глазах недоверие.
Вы правда можете продать? спросила она серьёзно.
Мы никогда я запнулась, у меня краснели щеки. Мы не думали о продаже. Это будто его душа.
Она достала кошелёк и отсчитала сумму такую, какую Михаил зарабатывал за полгода. Без торга.
Через неделю Вера Сергеевна вернулась взяла ещё одну работу с руками, несущими солнце.
А позже почтальон принёс конверт:
«В работах вашего сына особая искренность и глубина. Этого ищут ценители искусства».
Москва встретила нас серыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась маленькой но ежедневно приходили люди с живыми лицами.
Они рассматривали картины, обсуждали композиции. Илья стоял в стороне, наблюдая за губами, жестами.
Он не слышал слов, но по выражениям видел: происходит нечто важное.
Начались гранты, стажировки, публикации в журналах. Его прозвали «Художник тишины». Картины как немые крики души трогали всех зрителей.
Прошло три года. Михаил расплакался, провожая сына на персональную выставку. Я держалась, но душа дрожала.
Наш мальчик стал взрослым. Он был самостоятельным. Но однажды вернулся. В солнечный день появился с букетом полевых цветов, обнял нас, взял за руки и провёл через всё село к дальнему полю.
Там стоял Дом. Новый, белый, с балконом и огромными окнами. Всё село гадало, кто строит здесь такой дом, но хозяина никто не знал.
Что это? спросила я, не веря глазам.
Илья улыбнулся, протянул ключи. Внутри просторные комнаты, мастерская, книжные полки, мебель.
Сынок, Михаил растерянно оглядывался, это твой дом?
Илья покачал головой, показал жестами: «Наш. Ваш и мой».
Потом вывел на двор. На стене Дома огромная картина: корзина у калитки, женщина с сияющим лицом держит ребёнка; надпись жестами: «Спасибо, мама». Я застыла, слёзы лились по щекам, но я не вытирала их.
Михаил шагнул вперёд, крепко обнял сына так, что тот чуть не задохнулся.
Илья обнял его в ответ, протянул мне руку. Мы стояли втроём посреди поля у белого дома.
Теперь картины Ильи украшают лучшие галереи Европы и России. Он открыл школу для глухих детей в областном центре, финансирует программы поддержки.
Село им гордится наш Илья, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём в том самом белом доме. Я по утрам выхожу на крыльцо с чаем, смотрю на картину.
Иногда думаю: что было бы, если тем июльским утром я не вышла? Не увидела его? Побоялась?
Илья теперь живёт в городе, в большой квартире, но каждые выходные приезжает домой. Обнимает меня и все сомнения исчезают.
Он никогда не услышит мой голос. Но знает каждое моё слово.
Он не услышит музыку, но создаёт её цветом и линией. И глядя на его счастливую улыбку, я понимаю: иногда тишина говорит громче всего.
В жизни самым важным оказывается не то, что слышишь, а то, что чувствуешь: и в каждом человеке есть своя музыка нужно только научиться слышать её сердцем.
