Мне 69 лет, полгода назад мой муж ушёл в мир иной. Мы прожили вместе сорок два года. Детей у нас не было — только мы вдвоём: наш труд, наша жизнь, наши привычки, наши маленькие радости. Вначале всё казалось обыденным — усталость, боли, которые то появлялись, то исчезали, несрочные обследования. Затем пришли анализы, больницы, лечение, а я была рядом с ним на каждом шагу. Я выучила расписание его лекарств, запомнила, какую еду ему теперь нельзя, научилась по глазам понимать, когда боль не даёт ему спать. Я просто держала его за руку, потому что иногда больше ничего нельзя сделать, кроме как просто быть рядом. Вставала раньше, чтобы приготовить ему завтрак. Помогала ему мыться, когда у него уже не было сил. Рассказывала ему мелочи, чтобы отвлечь от тяжёлых мыслей… но бывали минуты, когда он уже не отвечал. В тот день он лежал в постели и держал меня за руку. Не было торжественных слов, не было сцен — он просто… ушёл. В одно мгновение он был здесь, а в следующее — его не стало. Я вызвала скорую, но было слишком поздно. День прощания был странным — пришли люди, которых я не видела много лет, говорили привычные фразы: “Был хорошим человеком”, “Теперь ему спокойно”, “Держитесь”. Я лишь кивала, не понимая, чему соглашаюсь. Потом все ушли, и дом стал огромным — не по размеру, а по пустоте. Тяжелее всего по ночам. Ложусь спать рано, чтобы не слышать тишину. Раньше мы вместе смотрели новости, он комментировал и смешил меня, потом спрашивал, не сделать ли мне чай. Теперь я включаю телевизор просто, чтобы были какие‑то голоса, чтобы не так ощущать пустоту. У меня нет детей, кому позвонить. Нет внуков. Некому пожаловаться, что ноет спина или что врач сменил таблетки, или признаться, что испугалась, когда стало плохо и не было кому подать воды. Воскресенья тяготят особенно — раньше гуляли в парке, покупали хлеб, шли медленно, будто времени впереди целая жизнь. Он всегда отставал, я шутила, что он упрямый, а он смеялся. Теперь хожу одна. Люди смотрят с жалостью… или вовсе не замечают. В магазине беру только самое необходимое — не знаю, для кого готовить. Бывают дни, когда не говорю ни с кем — вообще. Иногда удивляюсь, услышав свой голос в ответ на приветствие соседа. Я не жалею, что у нас не было детей. Но только теперь понимаю, что значит стареть в одиночестве. Всё медленнее, тяжелее, тише. Никто не ждёт, не спрашивает, дошла ли я домой, приняла ли таблетки. Я всё ещё здесь, потому что… у меня нет другого выбора. Встаю, делаю что нужно, затем ложусь спать. Не ищу жалости и не хочу, чтобы меня жалели. Просто хочу сказать вслух: когда теряешь того, с кем прожил всю жизнь, остаёшься в мире, где всё остальное теряет смысл.

Мне сейчас шестьдесят девять лет, и вот уже полгода как моего мужа нет среди нас отправился обитать в лучшие миры, как говорила его мама. Прожили мы вместе целых сорок два года. Детей у нас не было так и осталось: мы, наша работа, наш быт, наши маленькие радости.

Всё начиналось так буднично, даже скучно ну, подумаешь, усталость, боль туда-сюда, беготня по врачам, которые, казалось, никуда не торопятся. А потом, как повелось в лучших больничных традициях, анализы, больницы, всякие капельницы, «лечимся, Марья Сергеевна, держимся». Я, естественно, стояла на страже у его постели как Берия у сейфа.

Освоила расписание лекарств круче любого аптекаря. Разобралась, что теперь в список запрещённых попал его любимый борщ с чесноком. Уже с полуслова читала этот взгляд когда боль накатывала, и он не спал. Я тогда просто сидела, держала его за руку и думала: ну а что ещё тут поделаешь? Иногда человеку больше ничего и не надо только чтобы рядом был кто-то живой.

Вставала раньше него завтрак надо сварганить. Помогала ему умываться и одеваться, когда уже совсем сил не было.

Говорила ему всякую ерунду хоть про погоду, хоть про новую акция в «Пятёрочке», чтобы не зацикливался Были, конечно, минуты, когда он уже молчал не потому что обиделся, а потому что тело его сдавалось без боя.

В тот день, когда он ушёл, был он как обычно в своей кровати, держал мою ладонь. Без пафоса, без этих киношных речей и драматических эффектов. Просто в один момент есть, в другой уже нет.

Позвонила я, как положено, в скорую 112. Но, как вы понимаете, поезд ушёл.

День прощания был какой-то абсурдный. Пришли люди, которых я не видела лет двадцать. Говорили такие банальности: «Вот хороший был мужик», «Теперь ему легче», «Держитесь, Марья Сергеевна». А я только кивала, сама не зная, чему именно киваю.

А потом все разошлись по домам. И вдруг наш московский хрущёвка не дом, а целый корабль, от эхо только и спасает политика, что за окном соседский лифт грохочет.

Знаете, ночи самое тяжёлое испытание. Я теперь рано ложусь: чтобы эту тишину не слышать. Мы ведь раньше вместе новости смотрели, он всегда ворчал своим умным тоном, шутил, а потом спрашивал: «Ну что, чай будем пить, или спать уже?» Сейчас телевизор включаю лишь бы хоть кто-то говорил, хоть даже Петров с Савиком обсуждают первый канал.

Нет у меня детей некому позвонить, некому написать даже про давление и что терапевт мне новое что-то выписал. Никто не узнает, если станет плохо, никто не нальёт стакан воды. Воскресенья особенно тяжёлые: раньше вместе гуляли по Покровскому бульвару, брали батон угощать уток, возвращались домой медленно, будто мы всю жизнь ещё впереди. Он шёл чуть позади, я надо ним подшучивала: «Ну ты и упрямец!», а он только хохотал.

Теперь гуляю одна.

Люди глядят так с каким-то жалением, хотя иногда вообще не смотрят будто я тень. Магазин стал для меня испытанием хлеб, молоко, ну и самые необходимые продукты, приготовление ужина теперь стали делом ритуальным: ведь готовить-то особо не для кого.

Дни такие бывают, когда вообще не разговариваю ни с кем. Бывает целыми днями. Иногда аж вздрагиваю, когда соседка здоровается во дворе: голос свой, оказывается, за зиму почти забыла.

Не жалею, что детей у нас не было. Но честно скажу: только теперь понимаю, что такое стареть одной.

Всё идёт как-то медленнее. Тяжелее. Тише. Никто не ждёт дома, никто не спросит, добралась ли я, никто не уточнит пила ли таблетки. Я всё здесь, просто потому что а куда деваться? Встаю, делаю дела, ложусь спать. Жалости не ищу и не прошу это не для меня.

Просто хотелось сказать вслух: когда теряешь того, с кем прожил всю жизнь, всё остальное становится как-то неважно.