13 апреля, суббота.
Сегодня опять пришлось вмешиваться в семейные разборки. С утра слышал крик: «Тоня, иди сюда, я тебе носки в рюкзак положу!» голос Елены, моей сестры, отразился в стенах нашей квартиры в Москве, и Алёна, сидящая на кухне, чуть не прорычала в ответ.
Плешёвая шестнадцатилетняя племянница, высокая, с длинными руками, как будто не знает, что с ними делать, выскочила из комнаты.
Мам, так обещали, что будет тепло, пробормотала она.
Обещают! фыркнула Елена, будто прогнозисты лично осквернили её семью. А если похолодает? Дождь будет? Ты же не умеешь о себе позаботиться, простудишься
Я отхлебнул горький кофе, который служил лишь тем, чтобы не выдать лишних слов. Три года я наблюдал их споры и всё ещё не привык к этой постоянной «арматуре». Алёна никогда не включала стиральную машину, не потому что глупа, а потому что сестра никогда не позволялась ей прикасаться к приборам: «Испортишь», «Зальёшь соседей», «Там сложные программы». Мусорные мешки тоже оставались под запретом Елена боялась, что племянница поскользнётся на лестнице или её укусит бродячий пёс. В комнате Алёна не могла даже пыль вытереть: «Только размазываешь».
«Лен, у тебя же детей нет, не выдержала я, ей уже шестнадцать, она сама может носки в рюкзак положить».
Сестра бросила в меня взгляд, от которого молоко бы в холодильнике скисло.
Ты не понимаешь, прервала она, у тебя же детей нет.
Эти слова звучали как железобетонный аргумент. Я мог бы возразить, что отсутствие детей не делает её полноприводным дураком, но молчал.
Алёна стояла у двери, глядя в пол, её лицо напоминавало тех собак в приюте покорное, безнадежное. Это было страшнее всего.
Тот же вечер я позвонил сестре.
Лена, можно Алёну у меня переночевать? Хочу «Гарри Поттера» пересмотреть, одной скучно.
Елена застонала. В её голове крутились шестерёнки: «А вдруг простынет в дороге», «А откроется балкон», «А ещё».
Ладно, выдавила она, но потом приводи её домой. Мало ли что
От моего подъезда до твоего сорок метров.
Юля!
Хорошо, хорошенько.
Через полчаса Алёна сидела на крошечном, но уютном балконе моей квартиры, свесив ноги. Я принёс туда плед, подушки и гирлянду, но фильм так и не включили.
Алёна, поставь чайник на огонь, у меня же поджиг сломался, спички в шкафчике!
Я замер, не получив ответа, и в голове закралось подозрение.
Ты умеешь спичками пользоваться? спросил я.
Алёна взглянула так, как будто всё стало ясно.
Мама не разрешает к ним прикасаться, а у меня есть зажигалки.
Мамы тут нет. Пора учиться!
Три попытки спички ломались пополам, слишком сильно давили, слишком резко дергали. На четвёртой маленький огонёк вспыхнул, и Алёна уставилась на него с восторгом, будто сотворила чудо.
Это нормально, запнулась она, подбирая слова.
У меня сердце сжалось: собственной гиперопекой я лишал её свободы.
Неделю спустя позвонила Елена в панике.
Школа везёт класс в лагерь на три дня!
И что? я переключил телефон на громкую связь, продолжая печатать отчёт.
Работа удалённая, дедлайн горит, а сестра снова с новой катастрофой.
Сентябрь! Холодно! Там сквозняки, еда сомнительная, она может заболеть!
Лен, ей уже шестнадцать, иммунитет есть, куртка есть. Мозги ну, какие ты ей позволила иметь?
Очень смешно, обидно прошипела сестра. Я её не отпущу.
Ты спросила её?
Пауза.
Зачем? Я мать, я лучше знаю.
Я закрыла ноутбук: бесполезно работать, когда внутри всё кипит.
Ты лучше знаешь, что ей нельзя общаться с одноклассниками? Что ей нужно сидеть дома, пока остальные пируют у костров и поют под гитару?
Костры?! в голосе Елены прозвучал настоящий ужас. Там будут костры?!
Алёна в лагерь не поехала. Я видел её в тот день, листавшей чужие сторис: одноклассники в автобусе, дурачатся, строят рожицы. На её лице был пустой пустой взгляд.
В марте Алёне исполнилось восемнадцать. Я подарил ей яркорыжий рюкзак, совсем не похожий на серые сумки, одобренные Еленой.
Алёна улыбнулась, но в её глазах блеснула не обида и не злость, а усталость глухая, бесконечная усталость того, кто давно перестал бороться.
В мае я снял дом в деревне Тверской области, маленький деревянный, с покосившимся крыльцом и яблоневым садом. Интернет ловился, но для работы хватало.
Хочу Алёну с собой забрать, сказала я сестре.
Елена чуть не уронила сковородку.
На всё лето?! В деревню?! Где даже врач нормальный нет?!
Там фельдшерский пункт, до района полчаса на машине. Не в тайгу везу.
А если клеймёт клещ? А если отравится грибами?
Грибов она не будет есть, терпеливо перебила я. И я рядом, присмотрю.
Уговаривала её неделю, приводя аргументы о свежем воздухе, тишине, отдыхе от городской суеты. Елена возражала отсутствием аптек, не проверенной водой из колодца, деревенскими собаками. Алёна молчала, давно перестала участвовать в решениях, касающихся её жизни.
Наконец Елена согласилась, но с длинным списком условий: звонить каждый день, фотографировать всё, что ест, немедленно возвращать, если температура поднимется. Три страницы в блокноте, который я потом выбросил.
Дом встретил нас запахом сухих трав и старого дерева. Алёна стояла в дворе, запрокинув голову, глядя на безоблачное небо без высотных зданий.
Тут так пусто, прошептала она.
Свободно, поправила я. Чайник сама поставишь? Плита газовая, справишься?
Алёна побледнела, но кивнула.
Первая неделя прошла в обучении: как загрузить бельё в старенькую стиральную машину, как не сжечь яичницу, как не залить пол, забыв кран. С каждым провалом её лицо менялось: от отчаяния к азарту, к желанию попробовать снова.
Я сама сварила рис! крикнула Алёна однажды утром, влетая в комнату с кастрюлей.
Рис получился переваренным, но она сияла, будто получила Нобелевскую премию.
Поздравляю, сухо ответил я. Теперь ты официально можешь выжить в апокалипсисе.
Алёна рассмеялась, громко, запрокинув голову. Я не слышал такого смеха давно.
В деревне жили около двадцати человек, преимущественно старики и несколько семей с детьми на лето. Баба Зина приняла Алёну под крыло, научила доить козу. Пашка, ровесник племянницы, брал её на рыбалку. Я наблюдал, как Алёна учится разговаривать с людьми, не прячась за маминой спиной, не молчит в ответ на простые вопросы. Она расправляла плечи, смотрела в глаза, смеялась над шутками.
К середине лета я разрешил Алёне ходить в магазин сама: полтора километра по грунтовой дороге мимо подсолнухов.
А если заблужусь? спросила она, но в голосе не было страха, лишь любопытство.
Дорога одна, заблудиться невозможно даже при желании.
Через час она вернулась с хлебом, молоком и широкой улыбкой.
Я дошла, сказала она.
Ну надо же, какое достижение, фыркнула я, но обнял её крепко.
Три месяца пролетели быстро. Алёна выучила готовить пять блюд, стирать, гладить, планировать бюджет на неделю. Ходила на речку с местными ребятами, помогала бабе Зине полоть огород, читала книги на крыльце до темноты. Я видел в ней совсем другого человека, а не ту забитую девочку с пустыми глазами.
Возвращение в Москву оказалось тяжёлым. Елена открыла дверь и, словно увидела пришельца, разглядывала дочь.
Алёна? переспросила она с недоверием. Ты загорела.
И борщ умею варить, добавила племянница. Хочешь, приготовлю?
Елена округлила глаза.
Борщ?! Ты?! Юля, что ты с ней сделала?!
Следующие недели превратились в битву. Алёна захотела работать, шла на собеседования, отвечала рекрутерам. Елена металась по квартире, хватаясь за телефон.
Тебе не нужно работать! Я достаточно зарабатываю!
Мне нужно, мам, говорила Алёна спокойно, но решительно. Хочу быть взрослой.
Ты ещё ребёнок!
Мне восемнадцать.
Работу Алёна нашла сама администратор в маленькой кофейне возле дома. Не бог весть, но первый шаг во взрослую жизнь.
С первой зарплаты она начала откладывать деньги. Через три месяца сидела на кухне, листая объявления об аренде.
Вот эта, указала она на экран. Однушка, недалеко от работы, недорого.
Мать будет недовольна, предупредила я.
Знаю.
Она меня проклянет, но я улыбался.
Это я тоже знаю, Алёна подняла глаза, в них блеснула решимость, которой ранее не было. Но я больше не могу, тётя Юля. Ты всё ещё проверяешь, выключил ли я свет в ванной. Мне восемнадцать, а я отчитываюсь, во сколько лёг спать.
Я кивнул.
Значит, едем смотреть квартиру.
Елена кричала долго, я позволил ей выговориться.
Это ты её настроила! Всё лето морочила ей голову, учила неизвестно чему! Ты разрушила мою семью!
Лен, я дождался паузы, я научила её жить. То, что ты должна была сделать, но побоялась.
Побоялась?! Я её защищала!
Ты её опекала! сказал я без злости, просто констатируя факт. Ты так боялась, что с ней случится чтото плохое, что фактически заперла Алёну в этой квартире.
Елена опустилась на стул, лицо посерело.
Она моя дочь, прошептала она.
Она уже взрослый человек и хочет увидеть жизнь за пределами твоих страхов.
Алёна переехала в начале декабря. Квартирка оказалась крошечной, с низкими потолками и скрипучим полом, но она носилась по ней, развешивая вещи, будто въезжала в дворец.
Смотри, открыла она холодильник, я сама продукты купила! И занавески повесила! Криво, правда, но исправлю.
Я стоял в дверях и улыбался. Моё маленькое чудо, некогда неуклюжее, теперь дышало полной грудью.
Спасибо, сказала Алёна вечером, когда мы пили чай на её новой кухне. За спички, за деревню, за всё.
Я ничего особенного не сделала, ответил я.
Ты освободила меня, улыбнулась она.
Я сжала её пальцы, чувствуя, как крепнет связь между нами.
Урок, который я вынес из этой истории: слишком сильная опека не защищает, а лишь лишает ребёнка возможности стать самостоятельным человеком.
