Опять к ней
Ты снова к ней?
Варя задала вопрос, но ответ уже был ей известен. Илья коротко кивнул, ни взгляда не поднимая, невыносимо усталый и одновременно будто чужой. Куртка плотно обтянута, карманы на проверку: ключи, телефон, кошелёк с купюрами в рублях. Всё на месте. Можно идти.
Варя ждала хоть одно слово. Прости, Я скоро, хоть что-нибудь. Но Илья молча открыл дверь. Замок щёлкнул, почти извиняясь, будто сам ощущал неловкость за хозяина.
Варя подошла к окну, прижалась лбом к промёрзшему стеклу и увидела, как двор казался зыбким и зыбучим. Лунные лучи падали сквозь облупленный абажур фонаря, обрисовывая бегущую фигуру на асфальтовом мороженом поле. Илья шёл быстро, по-русски мрачно, как человек, заранее знающий свой исход к ней, к его старой семье. К Светлане. К их семилетней дочке Лизе.
…Варя уже давно знала. С самого начала понимала, с чем связалась. Познакомились ещё тогда, когда Илья был женат формально, с печатью в паспорте, общей квартирой в спальном районе и ребёнком, похожим на него и на неё одновременно. Но он уже не жил со Светой: снимал комнату на окраине и приезжал только к Лизе.
Она меня предала, сказал тогда Илья такой кристальной интонацией, что поверить было проще, чем сомневаться. Я не смог простить, подал на развод.
Варя поверила. Господи, как же легко! Желание верить оказалось сильнее здравого смысла. Она влюбилась глупо, тяжело, как в семнадцать. Кофейни, долгие телефонные разговоры, первый поцелуй под шелковистым дождём у её подъезда так, будто вокруг тоже была Москва, только нарисованная.
Развод. Их тихая свадьба. Новая квартира с облупленной дверью, разговоры о будущем, лента совместных планов, которые уже тогда казались ватными.
А потом началось.
Илью стали одолевать звонки. Илья, купи Лизе лекарства, срочно, она заболела. Кран течёт, приходи, я не смогу. Дочь плачет, хочет тебя, приезжай прямо сейчас!
Илья срывался, как будто этот голос вытягивал его из времени и он ехал. Опять и опять.
Варя старалась понять. Ведь ребёнок дело святое. Дочь ни при чём, что родители разошлись. Конечно, он должен быть рядом, помогать. Он иногда слушал Варю, пытался выставить невидимые русские границы. Но Света меняла тактику.
Не приезжай, Лиза не хочет тебя видеть.
Не звони, её расстраиваешь.
Она спрашивала, почему папа нас бросил. Я не знала, что ответить.
Илья ломался. Каждый раз, когда пробовал отказать Светлана била по больной точке. Через неделю Лиза начинала говорить чужими словами: Ты нас не любишь. Ты выбрал ту Варю. Я тебя видеть не хочу.
Семилетняя девочка не могла бы придумать такое сама.
Илья возвращался домой разбитый, в глазах минус двадцать по Цельсию. И снова, как по щелчку, бежал туда, к бывшей семье, будто бы оправдывался перед этим ледяным окном, чтобы дочь не отвернулась, чтобы не смотрела уже чужими глазами.
Варя понимала. Правда, понимала.
Но заботливое молчание становилось пустым.
И вот силуэт Ильи исчез за углом панельного дома. Варя отвалилась от окна, машинально растёрла лоб кожа осталась с розовым следом. Квартира казалась выпавшей из времени, давила, как могильный холод.
Почти полночь часы застыли, как будто стрелки у них срослись от бессилия. Ключ скользнул в замке.
Варя сидела на кухне, перед ней чашка давно холодного чая. Ни глотка смотрела, как по поверхности расползается буро-чёрная плёнка, собирающая сны. Три часа Варя ждала, ловила каждый звук на лестничной клетке, надеялась на чудо.
Илья влетел тихо, стянул куртку, повесил на старом крючке, двигался осторожно как человек, желающий стать незаметным.
Что там у вас стряслось теперь?
Варя сама удивилась, каким ровным получился голос. Три часа она мучилась этой фразой, а теперь была опустошена. Илья замер.
Колонка сломалась. Надо было починить.
Варя медленно подняла глаза. Он стоял в дверях кухни, не решался пройти, смотрел в тёмное окно, где ничего не было, кроме московской ночи.
Ты ведь не умеешь чинить колонки.
Мастера вызывал.
А почему ждать надо было у неё? Ты не мог позвонить из дома? Заказать мастера отсюда? Варя двигала чашку.
Илья нахмурился, закрестил руки. Молчание липло к потолку, как густой клей.
Может, ты и сейчас любишь её?
Он посмотрел на Варю резко, зло, как будто те слова обожгли его.
Что за чушь ты несёшь? Всё делаю ради дочери! Ради Лизы! Причём тут Света вообще?
Он шагнул на кухню. Варя невольно отъехала на стуле.
Ты ведь знала, с кем связывалась! Что мне снова и снова придётся бывать там! Что у меня есть дочь! И теперь что, ты закатываешь истерики каждый раз, как я к ней еду?
В горле застрял ком. Варя хотела ответить достойно, чётко, но вместо этого глаза защипало, и по щеке прокатилась солёная, чужая слеза.
Я думала она споткнулась, проглотила ком, Я думала, ты хотя бы будешь делать вид, что любишь меня. Хотя бы иногда.
Варя, ну хватит…
Я устала! голос вдруг вырвался с криком, сама же и испугалась этого звука. Устала быть даже не второй! Третьей! После твоей бывшей, после её драм, после сломанных колонок в глухую полночь!
Илья хлопнул ладонью по косяку.
Что ты хочешь? Чтоб я бросил дочь? Чтоб я не приезжал?
Я хочу, чтобы ты хоть раз выбрал меня! Варя вскочила, чашка качнулась, чай выплеснулся на стол. Хоть один раз сказал нет! Не мне ей! Свете!
Я устал от твоих истерик!
Илья резко развернулся, схватил куртку.
Куда ты?
Вместо ответа громкая дверь и эхо в подъезде.
Варя осталась на кухне, чай капал на линолеум, а в ушах глухо гудело. Она наощупь нашла телефон, набрала номер. Гудок, второй, третий Абонент недоступен.
Ещё раз. И ещё.
Тишина.
Варя медленно села обратно, прижимая телефон к груди. Куда он пошёл? К ней? Снова к ней? Или просто бродит по ноябрьским улицам, злой, обиженный, потерянный?
Она не знала. Только это незнание делало её слабее.
Ночь текла густой русской тоской, вязкой и неизмеримой.
Варя сидела на кровати, пустой телефон светился мёртвыми сообщениями: Где ты? серая галочка, Ответь, пожалуйста, Мне страшно. И ещё ряд серых точек не доставлено. Или, может, прочитано, но без ответа какая теперь разница.
К четырём утра слёзы закончились. Высохли где-то внутри и оставили только глухой звон. Варя включила свет и открыла шкаф.
Довольно.
С неё хватит.
Чемодан ждал на антресолях, запылённый, вечно не тот, с потерянной биркой из прежних городов. Варя швырнула его на кровать, начала пихать вещи свитеры, джинсы, бельё. Без разбора, без списков, всё подряд, словно собирала себя по кускам. Если ему всё равно, пусть будет всё равно и ей. Пусть возвращается в затхлую пустую квартиру, пусть звонит, пишет, а она не ответит.
Пусть знает, каково это.
Шесть утра. Варя стояла на пороге, два чемодана, серая сумка через плечо, куртка застёгнута в спешке, одна пола длиннее другой. Связка ключей дрожала в руке. Надо бы снять свой, положить на тумбочку.
Пальцы не слушались.
Варя мяла кольцо, пыталась поддеть ногтем, но ключ не сдавался, а руки дрожали, и глаза снова наполнились слезами откуда, откуда столько слёз?
Да чтоб тебя!
Ключи брякнули о плитку. Варя смотрела на них, а потом просто села на чемодан, обхватила себя руками и разрыдалась громко, беззвучно, будто в детстве, когда разбила материнскую вазу и была уверена, что мир рухнул.
Она не услышала, как медленно открылась дверь.
Варя…
Илья опустился перед ней на колени, прямо на холодный кафель прихожей. От него пахло городом, табаком и ночной грустью.
Варь, прости, ради всего, что было. Прости, прошу.
Она подняла голову. Лицо мокрое, потёки туши, усталое, совсем чужое. Илья осторожно взял Варю за ладони.
Я у мамы был. Всю ночь. Она мне такой разнос устроила… он криво усмехнулся. Вправила мозги, по-русски.
Варя молчала. Её взгляд блуждал в его лице, пробуя верить или не верить.
Я подам на Свету в суд. Потребую чёткий график встреч с Лизой. Официально, по закону, с приставами, как положено. Она больше не сможет манипулировать, настраивать дочь против меня.
Он крепче сжал её ладони, как будто пытался согреть пальцы.
Я выбираю тебя, Варь. Слышишь? Ты моя семья.
Что-то в груди затрепетало нехотя, робко, но упрямо. Росток надежды, от которого она отказывалась всю ночь.
Правда?
Правда.
Варя закрыла глаза. Она поверит Илье. В последний раз. А дальше будет то, что суждено…
