Вкус свободы
Мы наконец-то закончили ремонт прошлой осенью, начала свой невнятный монолог Вера Игнатьевна, сидя на перроне, хотя поезда уже давно не ходили.
Обои выбирали долго, бесконечно спорили о тоне плитки в ванной, а потом сидели на балконе и с тёплой грустью вспоминали, как двадцать лет назад грезили о трёхкомнатной, слегка кривой хрущёвке в спальном районе Москвы.
Ну вот, озвучил муж, когда заливали последние следы лака на полу, теперь пора и сына женить. Пусть Мишутка приведёт сюда свою москвичку, детишек наплодит, и тогда наш дом зазвучит, словно гармошка на свадьбе.
Но мечты скатились под колёса внезапностей: старшая дочь Катя впорхнула домой с двумя потёртыми чемоданами и двумя шумными детьми.
Мам, идти больше некуда, проговорила она, и эти слова протянулись по квартире, как запах борща.
Мишину комнату внукам отдали, но Миша, словно несгораемый билет, только пожал плечами:
Ничего, скоро своё будет.
«Своё» это бабушкина однушка в панельной многоэтажке на юго-западе. Та самая, где когда-то клеили золотую крошку на стены, и которую сдавали студентам из Воронежа. Раз в месяц на карточку падала пара десятков тысяч рублей единственная подушка безопасности на случай, если родители вдруг превратятся в осенние листья.
Однажды Вера Игнатьевна заметила, как Миша с невестой Лерой курсировали вокруг этого дома, вытягивали шеи, обсуждали что-то с лицами, похожими на лунных зайцев.
Конечно, она понимала их умыслы, но наговоров избегала.
И как-то услышала:
Вера Игнатьевна, Миша сделал мне предложение, а я уже платье выбираю! Лера дрожала от счастья, словно русская печь, мы нашли место для свадьбы! Там настоящая тройка лошадей! И арфа, между прочим, не пластиковая! А в саду будут гулять гости под шум сирени
А жить вы где собираетесь? не сдержала она себя, такая свадьба угробит весь бюджет!
Лера глянула на неё, будто перед ней лежит свежий снег:
Поживём пока у вас. Потом всё решится.
У нас, медленно проронила Вера Игнатьевна, уже Катя с детьми. Не квартира филиал лагеря.
Лера надула губы пельмешком:
Тогда лучше в общежитии. Там хоть никто душу не вымораживает.
Это «не вымораживает душу» больно резануло Веру Игнатьевну. Она ведь не вмешивалась? Просто пыталась уберечь от недальновидности.
Потом разговор с Мишей: последняя попытка достучаться через метель.
Миш, зачем вам эти цацки? Роспись тихо да первый взнос на ипотеку так лучше! голос дрожал, как метель в декабре.
Сын смотрел куда-то в нарисованное окно на обоях.
Мам, а зачем вы вот уже двадцать пять лет каждый юбилей свадьбы в этот ваш «Залатой петух» ходите? Можно же дома посидеть, с селёдкой.
Нечего было ответить.
Вот, Миша улыбнулся торчком, у вас традиция, у нас будет своя.
Сравнил простое семейное застолье с их разгулом, как на Масленицу.
В глазах сына вдруг мелькнуло что-то тяжёлое, напоминающее резолюцию: вы лицемеры; себе всё, нам ничего. Забыв, что папа с мамой до сих пор переводят проценты по его кредиту за «Ладу». К спасительной подушке безопасности сын и не прикасался мыслью.
Свадьба ему приспичила!
Вышло обиды налились, особенно за ключи от бабушкиной квартиры.
***
Однажды Вера Игнатьевна очень поздно возвращалась домой в сонном автобусе, наблюдала себя в мраморной тьме окна. Перед ней отражалась женщина, измятая, на пару десятилетий старше паспорта. Сумка набита гречкой и помидорами, а в глазах плавал страх.
И вдруг, с похмельной, хрустальной ясностью она поняла: живёт из страха.
Из страха стать обузой. Из страха быть брошенной. Из страха пустоты.
Не отдаёт Мише квартиру не из жадности, а из страха остаться с пустыми руками.
Давит на сына: «Двигайся!», но сама подламывает ему крылья, оплачивая его жизнь: а вдруг не получится, и бедный мальчик захнычет.
Требует от него взрослости, а сама считает ребёнком, зависимым, доверчивым.
А ведь Миша с Лерой мечтают о красивом начале с тройкой лошадей и арфой. Да, наивно, расточительно, но они имеют право! За свой рубль.
Сначала она договорилась с жильцами, чтобы те поторопились перевезти кастрюли, а потом набрала номер Миши:
Приезжайте на чай.
Они ввалились настороженно, как на экзамен. На столе чайник и связка ключей.
Берите. Не подарок: на год. За это время либо ипотека, либо остаётесь, но уже как арендаторы. Аренду теряю, пусть. Но это моя инвестиция: в ваш шанс быть семьёй, а не соседями в коммуналке.
Лера распахнула глаза. Миша глядел на ключи, будто они пахнут сном.
Мам а Катя?
Катю ждёт сюрприз. Всё, вы взрослые. Теперь ваша жизнь ваша забота. Я теперь просто мама, не кассир и не задник.
В комнате резонировала тишина.
А свадьба? тонко спросила Лера.
Сама решай, пожала плечами Вера Игнатьевна. Будет арфа пусть играет.
***
Уехали, а страх остался. До слёз. Не справятся? Навсегда обидятся?
Но впервые за двадцать лет она выдохнула полной грудью. Сказала «нет» не детям. Себе. Отпустила сына в взрослую, сложную, холодную и свободную жизнь.
Пусть будет так
***
Глазами сына:
Я мечтал о необыкновенной свадьбе с Лерой, но Катин развод закрыл все ленточки. А мама сказала, что салюты деньги на ветер, и мне стало обидно, как если бы всё детство было фальшивым.
Почему вы отмечаете свои юбилеи в дорогих ресторанах? Пожили бы по-русски, на кухне!
Мама побледнела, как первый снег. Хотел ударить по душе, и у меня получилось.
Ну подарили машину. Спасибо, но я ведь не просил. Теперь её выплаты мои упрёки.
Бабушкина однушка священный кулёк, дороже любой свадьбы!
А нам где быть? Как миру сказать, что мы есть не пара соседей, а семья?
Миш, мне нечего тебе дать, пробормотала Лера. Родители не помогут ипотека.
Ты даёшь себя, сказал я, но внутри злился на мир, на родителей, на то, как помощь пахнет горечью, а не радостью.
Но ни разу мы толком не поговорили: «Пап, мам, мы понимаем ваши страхи. Как нам жить, не разрывая вас на сувениры?»
Нет, всё ждали, будто родители Волшебник Изумрудного города.
А свадьба? шепнула Лера.
Если найдёте арфу пусть играет, произнесла мама, уходя от ответа.
Мы выплыли на улицу, я трогал ключи, словно они могли раскрыть смысл.
Что будем делать? спросила Лера. Не о квадратных метрах, а о смысле.
Не знаю, честно сказал я. Теперь это наше испытание
Было страшно, но в этом страхе мягко светила странная свобода не стал бы я её менять ни на какую карету.
***
Что в итоге?
Взрослая жизнь Миши и Леры началась с рассветом. Вместе. В одном тихом уголке Москвы. Квартирка скромная, зато ремонтный запах свежий, как утренний хлеб. Гостей толпа, каждый день: свобода ведь!
А через месяц оба вдруг захотели собаку. Большую, настоящую. Лера мечтала с детства, у Миши был пёс мечта сбежала.
Теперь полное счастье трёхмесячный ретривер по имени Георгий.
Щенок сразу начал возиться: драл обои, грыз стол и оставлял метки.
Когда Вера Игнатьевна навестила детей, она чуть не расплакалась от неожиданности новый сожитель!
Миша! Лера! Ну вы даёте! Даже не спросили! почти завыла Вера Игнатьевна, за такой собакой нужен глаз, а у вас один глаз для всех. Угроза для мебели, шерсть и запах! Верните щенка! Срочно!
Мама, хмуро отозвался Миша, ты же дала квартиру на год. Теперь каждый раз будешь командовать? Может, сразу ключи обратно?
Нет, вспыхнула Вера Игнатьевна, но квартиру вернёте как получили. Надеюсь, это понятно?
Понятно, синхронно кивнули дети.
До следующего года ко мне не звоните.
***
Мать слова сдержала. Не появлялась, звонила редко.
Через четыре месяца Миша вернулся домой: с Лерой разошлись.
Долго рассказывал, какая она плохая хозяйка: лапшу не варит, за песом не смотрит, выгуливает не по расписанию. Георгия вернули заводчику, неделя уговоров и корма на три месяца с рулём в придачу.
Не поспешил ли ты, Миша, с этой Лерой? сдерживая улыбку, спросила мать, ведь хотели свадьбу с арфой на фоне берёз…
Какая там свадьба, мама? Ты лучше сдавай квартиру.
Зачем? Ты жил там, привык?
Нет, лучше дома, качнул головой Миша, или против?
Я всегда за, ответила Вера Игнатьевна, тем более, когда дети разъезжаются дома становится отпетой пустотойВера Игнатьевна поставила чайник, не спрашивая ни о чём. Мишка сел за стол, растёр ладонью крошки, словно ожидал чуда.
Привыкай, сын, тихо сказала она. Дом всегда останется домом. Даже когда тебя в нём нет.
Миша смотрел на пурпурные разводы на стенах, вспоминал детство как гонял машинки по натёртому полу, как в первый раз обиделся на Катю, как ждал, что вырастет и всё станет просто.
В той квартире, на юго-западе, они с Лерой хотели начать заново, но оказалось: для настоящего начала не хватает не квадратных метров и даже не собаки, а терпения.
Вера Игнатьевна налила чай.
Ты вернулся, значит, ещё не всё потеряно. А дом… он переживёт любую обиду.
Миша кивнул, потянулся за печеньем.
Помнишь, тогда, когда Катя с детьми приехала? Я думал, что дом слишком тесен. А сейчас мечтаю только о тишине и запахе утреннего кофе. Наверное, взрослая жизнь это когда хочется простого, а не арф и салютов.
Просто не беги от себя, сказала мать. И не ругай Леру. Мы все ищем своё место. Иногда оно ближе, чем кажется.
Миша улыбнулся впервые за долгие месяцы. На кухне заиграло радио, в окно просочился городской шум, свежий и тёплый. Квартира опять стала просто домом. А остальные мечты потом. Когда захочется не праздника, а мира.
Они молчали вместе, пока чай остывал, и знали: вкус свободы это не ключи и не собаки, а когда можно вернуться туда, где любят и ждут, не взирая ни на какие ремонты.
И с этой нежной уверенностью в Мишином взгляде завершился их самый трудный разговор, тот, что длился двадцать лет.
