Оставайся с ребёнком, а я одна поеду на свадьбу к брату: муж пришёл с работы и заявил, что отправится на праздник без меня — денег не хватает, ты оставайся дома

Įdomybės

Author Rebecca ObukhoReading 4 minViews 1Published by January 27, 2026

Дневник, 12 марта

Вчера вечером муж пришёл с работы какой-то задумчивый, замкнутый. Я едва успела спросить его про свадьбу, как он сразу потупил взгляд и пробурчал, что на свадьбу поедет один

А я? удивилась я.

Муж озвучил: Дорогая, у меня в январе был совсем пустой аванс. Боюсь, получится, что поеду на свадьбу сам. Ты побудь с дочкой. Ничего страшного не случится. Я уеду всего на три дня, нужно будет остановиться в гостинице, питаться вне дома Ну и, конечно, подарок молодым надо купить.

Мы с мужем молодая семья, снимаем однокомнатную квартиру, которую нам отдала свекровь. Я сейчас в декрете дочка ещё маленькая, чуть меньше двух лет. Ни на работу устраиваться не спешу, ни с кем оставить ребёнка не могу. Родители мужа помогли с жильём, за что им, конечно, спасибо.

Моя мама живёт своей жизнью, постоянно подрабатывает. Она с самого начала мне рассказала: если очень нужно если я выйду на работу она поможет с внучкой. А вот чтобы на три дня ради моей новой платья и крашеных волос оставлять свою работу это не к ней. Тут уж отказалась сразу.

Правду сказать, я всегда знала характер своей мамы. Ежегодно она летает за границу, все выходные проводит в салонах красоты и на массажах себе живёт и ни о ком не думает.

В нашей семье серьёзных проблем никогда не было. Пока муж дома я могу что-то успеть сделать, но он не особо горит желанием отпустить меня гулять, да и если отпускает то ненадолго и редко.

Но вот пришло приглашение на свадьбу.

Младший брат мужа женится, и на праздник надо ехать в другой город аж на три дня. Я пошла к маме уговаривать побыть с внучкой. Свадьба большое событие для семьи! Тем более всего три дня и дочка у меня спокойная, не капризная.

Мама долго препиралась, но всё-таки взяла три дня за свой счёт и согласилась. Я обрадовалась, ведь два года сидеть с ребёнком устала, хотелось хоть иногда передохнуть, как другие.

Но планы рухнули, когда муж заявил, что едет один.

Для меня это должно было быть событием. Я год из дома не выходила всё на ребёнке. Теперь же выяснилось, что никому особо не нужно помогать мне даже если важное мероприятие. Муж вечно ездит с коллективом на корпоративы и в командировки а мне всё нельзя.

Я, честно говоря, даже брата его толком не знаю а его будущую жену только на фото видела.

Обидно. Но муж твёрд: считает, что перегибов никаких нет.

Слушай, родная, мама твоя не в восторге сидеть с нашей дочкой дайте ей тоже немного передохнуть эти дни: ты сама посиди. Зачем кому-то навязывать то, чего не хотят? Если ей не хочется и нечего заставлять. Тебе эта поездка зачем? Ты почти не знаешь мою семью, а здесь твоя забота дом и дочь. Я туда и назад вернусь.

Я задумалась: почему муж решает за меня, что мне делать?

Как вам кажется кто прав в этой ситуации?

Лично я считаю, что мама ведёт себя эгоистично, но и муж не особо понимает свою жену. Конечно, бабушка не обязана нянчиться с внучкой по первому зову, но иногда ведь можно подумать и о дочери.

А муж и вовсе не старается меня понять. Я уже столько времени посвятила дочке разве я не заслужила маленькую передышку?

Любящий муж должен хотя бы попытаться понять свою жену

Честно говоря, мне просто грустно. Я полностью завишу от мужа нет никого, кто бы меня поддержал.

Интересно, что бы сказали другие женщины? Надеюсь, я найду способ донести свою точку зрения до мужа.

Дорогие девушки, не забывайте: у нас свободная страна! Никто не запретит высказать своё мнение ничего плохого не случится. Если муж действительно любит, он не уйдёт только из-за этого. А если уйдёт значит, и чувства были не настоящие. Людей нужно уважать и учиться делать друг друга счастливыми.

Бывший вдруг появился в субботу днем с огромным букетом цветов, коробкой шоколадных конфет, пакетом подарков и той самой обаятельной улыбкой, которую я не видела уже несколько месяцев. Я решила, что он пришёл извиниться или поговорить о том, что осталось между нами несказанным. Было странно, ведь после расставания он был холоден, будто я ему совершенно чужая. Как только он зашел, сразу начал говорить о том, как скучал, как много думал обо мне, что я «женщина всей его жизни» и что он осознал свои ошибки. Он говорил так быстро, словно учил эти слова наизусть. Я молча слушала его, не понимая, откуда вдруг столько нежности после месяцев тишины. А потом он подошел ближе, обнял меня и сказал, что хочет «вернуть всё, что было нашим». Во время разговора он достал флакон духов, браслет и коробочку с письмом — всё выглядело очень романтично. Затем принялся убеждать меня, что нам нужно попробовать ещё раз, что он меняется ради меня и хочет всё делать правильно. Мне стало не по себе — всё напоминало сказку, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Да и раньше он никогда не был так внимателен. Правда открылась, когда я предложила ему сесть и спросила прямо, зачем он пришёл. Тогда он начал путаться, сказал, что у него «небольшие проблемы с банком», что ему нужен кредит на «бизнес ради нашего общего будущего», и что ему не хватает лишь одной подписи — моей. В этот момент я поняла, почему он явился столь любвеобильным и с такими подарками. Я заявила, что ничего подписывать не стану. Тогда его лицо моментально изменилось. Улыбка исчезла, он с раздражением бросил цветы на стол и начал кричать, как я могу ему не доверять, что это «шанс всей его жизни». Он говорил так, будто я ему что-то должна. И даже нахально добавил, что «если я его ещё люблю», должна помочь. Всё развалилось так же резко, как началось. Поняв, что меня не переубедит, он сменил тактику. Стал жаловаться, что без этого кредита он «пропал», что если помогу, он «официально вернётся ко мне» и мы сможем «начать всё с чистого листа». Говорил это с поразительным равнодушием, смешивая примирение с корыстью. Тогда я окончательно осознала, что все подарки, цветы и красивые слова — не что иное, как спектакль ради моей подписи. В конце, когда я снова твёрдо отказалась что-то подписывать, он собрал почти все свои подарки: забрал шоколад, духи и даже браслет. Только цветы остались валяться на полу. Уходя, обозвал меня неблагодарной и сказал, чтобы потом не говорила, что он не пытался спасти наши отношения. Захлопнул дверь так, словно я осталась в долгу перед ним. Вот так их «примирение» длилось ровно пятнадцать минут.

Моя сестра уехала в командировку, и на три дня я осталась отвечать за свою пятилетнюю племянницу, Соню. Всё шло тихо и спокойно—пока не настал ужин. Я приготовила ароматное рагу из говядины, поставила перед Соней тарелку, а она будто бы не замечала её, просто сидела и смотрела на рагу, словно его не существовало. Я осторожно спросила: «Соня, почему ты не ешь?» Она опустила взгляд и тихонько прошептала: «Мне сегодня можно кушать?» Я улыбнулась, пытаясь её приободрить, и сказала: «Конечно, можно». В тот же миг Соня разрыдалась. Сестра, Ольга, уехала ранним понедельничным утром — в руках ноутбук, на лице уставшая родительская улыбка, которую невозможно снять. Даже не успела закончить напоминания про лимиты на мультики и режим сна, как Соня, обливаясь слезами, обхватила Ольгу за ноги, будто пыталась физически не отпустить маму. Ольга осторожно освободила себя, поцеловала её в лоб и пообещала, что вернется очень скоро. Входная дверь закрылась. Соня осталась стоять в коридоре, всматриваясь в пустое место, где только что была мама. Она не плакала и не капризничала, просто погрузилась в молчание, непривычное для её возраста. Я попыталась развеселить её: мы строили шалаш из одеял, рисовали единорогов, танцевали на кухне под глупую музыку—Соня чуть улыбнулась, но как будто через силу. Но в течение дня я стала замечать странные мелочи. Соня просила разрешения на всё. Не обычные детские «Можно сок?», а мелочи: «Можно мне тут посидеть?» или «Можно потрогать это?» Даже когда я рассказала смешную историю, она спросила: «Можно смеяться?» Я думала, что это обычное переживание из-за разлуки с мамой. Вечером я решила приготовить что-то уютное—домашнее рагу из говядины с морковкой и картошкой, чтобы создать ощущение уюта. Я подала ей маленькую тарелку и села напротив. Соня смотрела на рагу как на что-то чужое. Не взяла ложку, не моргала, плечи сжались, будто ждала чего-то плохого. Минут через десять я спросила: «Соня, почему не ешь?» Она медленно опустила голову и шепнула: «Мне сегодня можно кушать?» Я машинально улыбнулась, пытаясь её подбодрить. «Конечно, можно. Всегда можно.» Соня тут же разрыдалась — громко, судорожно, будто копила эти слёзы очень долго. И тогда я поняла — дело совсем не в рагу. Я обошла стол и присела рядом. Соня рыдала, дрожала всем телом, но сразу обняла меня — будто тоже ждала разрешения на это. Я гладила её и повторяла: «Ты в безопасности. Ты ничего плохого не сделала.» Соня плакала ещё сильнее. На вид это были не капризы из-за пролитого сока — а настоящая детская тоска и страх. Когда она немного успокоилась, я спросила: «Соня, почему ты подумала, что тебе нельзя есть?» Она долго крутила пальцы, и тихонько сказала: «Иногда… нельзя.» В комнате повисло молчание. Я старался не показать растерянность. «Что значит иногда нельзя?» — мягко спросила я. Соня пожала плечами, глаза снова наполнились слезами. «Мама говорит, я много ем. Или если я плохо себя веду. Или если плачу. Она говорит, что я должна учиться.» Во мне всё вздрогнуло. Это не просто строгость — это правило, которое ребёнка научили переживать. Я сказала очень спокойно: «За всё время, что ты со мной, правило одно — ешь, когда хочешь. Никаких запретов.» Соня несколько раз вытерла слёзы, и после ложки рагу чуть расслабилась. Потом прошептала: «Я голодала весь день.» Я с трудом сдерживала слёзы. После ужина мы выбрали мультфильм, Соня заснула на диване, её ладошка лежала на животе — будто следила, чтобы еда никуда не исчезла. Ночью я сидела в темноте и смотрела на телефон, размышляя: позвонить Ольге и потребовать объяснений или сначала разобраться самой, чтобы Соня не оказалась в опасности. Утром я приготовила оладьи с черникой. Соня зашла на кухню в пижаме, увидела тарелку и застыла. «Для меня?» — осторожно спросила она. «Да. Кушай сколько хочешь.» Соня ела медленно, напряжённо смотрела, не поменяю ли я мнение. На втором оладушке прошептала: «Это мой любимый.» В течение дня я наблюдала за ней: Соня пугалась даже моего повышенного голоса, извинялась за каждую мелочь — будто ждала наказания за любое движение. В какой-то момент Соня выложила пазл и вдруг спросила: «Ты будешь злиться, если я не закончу?» «Нет, конечно», — ответила я, обнимая её. Она крепко прижалась ко мне. Потом задала вопрос, от которого у меня перехватило дыхание: «Ты меня любишь, даже если я ошибаюсь?» Я крепко обняла её: «Всегда буду любить.» Когда Ольга вернулась вечером, Соня обняла ее осторожно — не как ребёнок, уверенный в тепле. Ольга поблагодарила меня и пошутила про Соню — «Слишком чувствительная, наверное, маму слишком сильно скучала». Пока Соня была в ванной, я тихо спросила: «Оль, можно поговорить?» Ольга тяжело вздохнула: «О чём?» Я, почти шёпотом: «Соня вчера спросила, можно ли ей есть. Она сказала, что иногда нельзя.» Ольга напряглась: «Она это сказала?» «Сказала. Она не шутила, очень плакала.» Ольга отвернулась, потом сказала слишком быстро: «Она просто слишком чувствительная. Её доктор говорил, что детям нужны границы.» «Это не граница, это страх», — с трудом удерживая голос, сказала я. В глазах Ольги вспыхнуло раздражение: «Ты не её мама.» Но я не могла всё это игнорировать. Ночью, уехав домой, я сидела в машине и думала о Сонином тихом вопросе о еде, о её руке на животике, о правилах, которые ребёнок переживает как закон. Поняла: страшнее всего не то, что видно внешне, а то, во что ребёнок научился верить. Если бы вы оказались на моём месте — что бы вы сделали? Стали бы вновь говорить с сестрой, позвонили бы кому-нибудь за советом или попытались бы завоевать ещё больше доверия Сони и документировать происходящее? Напишите, что думаете — я правда не знаю, какой будет правильный шаг.