Чужое платье
В те годы на нашей улице, аккурат через три дома от сельской амбулатории, жила Надежда. Фамилия у нее была Громова, простая русская фамилия, и сама она была женщина незаметная, тихая, как полуденная тень от берёзы у крылечка. Надя работала библиотекарем в местной библиотеке. Зарплату не платили месяцами, а когда давали, то вместо денег вручали, прости Господи, пачку крупы с жуками, пару старых валенок или бутылку самогона.
Мужа у Нади не было. Уехал ещё давно на север, в Ямал, за длинным рублём, когда их дочь, Олеся, ещё пеленки мочила, да так и пропал то ли ушёл к другой, то ли исчез совсем, словно в тайге растворился без следа.
Всё держалось на плечах Нади. Она дочку свою, Олесю, тянула одна, как могла. По ночам сидела, шила что угодно была в их деревне настоящей мастерицей. Хоть дело было и нелёгкое: важнее всего для неё было, чтобы у Олеси были целые колготки и бантики на косах ничуть не хуже, чем у других девчонок.
А Олеся росла… Ох и красавица же! Синие глаза, как васильки, коса длинная, пшеничная, стан стройнее не найдёшь. Но гордая была, словно княжна, и свою бедность стыдилась. На сердце обида: молодость, хочется гулять, бегать на дискотеки, а приходится третий год латать старые сапоги.
И вот настала весна выпускной класс. Самое время для девичьих грёз и волнений.
Однажды пришла Надя ко мне, намерена давление померять. Был май, белой акации запах только набирал силу. Сидит на скамейке, худющая, плечи острые застиранная кофта на них как тряпочка. Глаза печальные.
Валентина Петровна, тихо произнесла она, переплетая пальцы. Беда у меня. Олеся на выпускной идти не хочет, в истерике.
С чего вдруг? спрашиваю, натягивая манжету на тонкую руку.
Стыдится, Надя тяжело вздохнула, Ленке Кузнецовой, дочке председателя, из Питера платье прислали, нарядное, блестящее. А у меня… ещё вздохнула тяжело, что у меня сердце защемило. Даже на отрез ситца денег нет, всё за зиму ушло.
И что думаешь делать?
Вот… придумала, глаза у Нади сразу зажглись, помнишь, шторы у моей мамы в сундуке лежали? Атлас ещё хороший, крепкий, с красивым оттенком. Я кружево отпорю, бисером вышью будет лучше всяких магазинных!
Я только головой покачала. Характер Олеси знала: ей не платье нужно, а чтобы с ярлыком московским, чтоб все ахнули. Но ничего не сказала материнская надежда слепа, да свята.
Весь май из окна дома Громовых свет лился по ночам, слышно было, как стучит швейная машинка: так-так-так Надя шила, колдовала, спала мало, глаза красные, пальцы все в проколах, а всё равно счастливая, хоть усталая.
Случилось горе за три недели до праздника. Я зашла к ним мазь для спины принесла, у Нади поясница болела всё от сидения. В комнату вхожу на столе разложено что-то невиданное: не платье, а настоящий шедевр! Атлас переливается, цвет серо-розовый, будто небо перед дождём. Каждый стежок, бисеринка все с такой любовью пришиты, будто светится изнутри.
Ну как, Валентина Петровна? спрашивает Надя, улыбка робкая, руки дрожат, пальцы все в пластырях.
Царица, честно ответила я. Олесе показывала?
Нет, в школе она. Сюрприз приготовить хочу.
Тут вдруг дверь хлопнула. Влетают Олеся, злая, раскрасневшаяся, рюкзак швырнула.
Опять Ленка хвастается, кричит. Туфли ей купили, лакированные! А я в чём пойду, в драных кедах?
Надя шагнула к дочери, бережно подняла платье:
Олеся, посмотри, готово
Дочка застыла, глаза по платью пробежались. Вижу, не радуется. Вдруг вспыхнула:
Это что?! голос ледяной. Это же бабушкины шторы! Я их узнала! Воняли нафталином весь век! Как ты можешь, мам? Издеваешься?
Олеся, это настоящий атлас, посмотри
Шторы! разнеслось по дому, что аж стекла задребезжали. Ты хочешь, чтобы я на сцене в занавеске вышла, чтоб все смеялись? Не надену! Лучше голой пойду, чем надену этот этот ужас!
Вырвала платье из маминых рук, бросила на пол, топнула по бисеру, по душевному труду.
Ненавижу! Ненавижу эту нищету! Ненавижу тебя! У всех мамы как мамы, достают что надо, а ты Ты слабая, а не мать!
В комнате повисла тишина, тяжелая, загустевшая.
Надя побледнела, как побелка на печи. Не закричала, не заплакала, а просто медленно наклонилась, платье подняла, аккуратно отряхнула и прижала к груди.
Валентина Петровна, прошептала она, ни на дочь, ни на меня не глядя. Идите, пожалуйста. Нам поговорить надо.
Я ушла. На душе кошки скребли, хотелось ремень взять и воспитывать эту дурёху
А утром Надя исчезла.
Олеся примчалась к нам в амбулаторию днем. Лицо будто за три ночи не спала, в глазах один испуг.
Тётя Валя, мама пропала
Как пропала? Может, в библиотеке?
Нет, закрыто, дома не была, и тут запнулась, губы дрожат. Иконы нет.
Какой иконы? аж присела на лавку.
Николая Чудотворца та, что в красном углу стояла, бабушка говорила от войны нас берегла. Мама говорила: “Наш последний хлеб, Олесь, на самый чёрный день”.
Всё внутри у меня похолодело. Поняла, что Надя задумала: поехала, наверное, в город, сдавать икону, чтоб дочке платье купить, как у всех, заграничное. А ведь за такие иконы, если перекупщикам попадёшься, ни рубля не дадут, и в беду попасть можно, и обманут, и в лесу бросить могут. Надя доверчивая, как дитя
Вот горе… прошептала я. Олеся, что ж ты натворила
Три дня жили как на иголках. Олеся к нам перебралась, одна быть боялась. Ела чуть-чуть, только воду пила, сидела на крыльце, на дорогу смотрела, ждала. Каждый мотор слышит бежит, а там чужие люди. Ночью твердит, свернувшись калачиком:
Я виновата Я её уничтожила словами. Если вернётся, я на коленях у неё буду. Только бы пришла.
На четвёртый день, к вечеру, зазвонил телефон в амбулатории.
Валентина Петровна? мужской, усталый голос. Районная больница, реанимация.
У меня ноги подогнулись.
Что случилось?
Поступила женщина три дня назад, без документов. На вокзале нашли, сердце прихватило, инфаркт. Очнулась ненадолго, назвала ваше село и имя. Громова Надежда. Знакома?
Жива?! кричу.
Пока да. Состояние тяжёлое. Приезжайте срочно.
Как добирались до райцентра отдельная история. Автобус ушёл, к председателю бегом давай машину, ради Бога! Дал старенький «УАЗ», водитель Петька.
Олеся всю дорогу молчала, вцепилась в ручку двери, костяшки белые, взгляд в одну точку, губы шевелятся видно, молится.
В больнице запах хлорки, тишина, лекарства. Врач молодой, глаза красные, недосып.
К Громовой? На минуту. Без слёз! Ей нельзя волноваться.
Вошли в реанимацию. Аппараты пищат, трубки, и лежит Надя
Тьфу, да и в гробах покойников красивее кладут: лицо серое, глаза провалились, сама маленькая, под больничным одеялом, как девочка.
Олеся на колени возле кровати, уткнулась лицом в простыню, плечи дрожат, а звука нет.
Надя слегка открыла глаза, мутный взгляд, будто не узнаёт, а потом руку на голову дочери положила, еле шевелится.
Олесенька почти шёпотом.
Мамочка, сквозь слёзы Олеся, прости меня, мама
Деньги Надя по одеялу пальцем продала В сумке Купи себе платье с люрексом как мечтала
Олеся подняла заплаканное лицо:
Не надо мне платья, мама! Мне тебя нужно! Зачем же ты, мама?!
Чтоб ты была самая красивая что бы не хуже других
Стою в дверях, горло сдавило, дышать нечем. Смотрю на них, думаю: вот она, материнская любовь бесконечная, всепрощающая. До последней капли, даже если ребёнок несёт обиды и глупости.
Врач через пять минут вытолкал нас:
Всё, сил нет. Кризис миновал, но сердце слабое, лежать долго придётся.
Долгие дни пошли. Почти месяц Надя лежала в больнице. Олеся каждый день к ней. Утром на экзамены, потом на попутке к маме, с бульоном, яблоками. Сама, не узнаешь: гордость ушла, а глаза эти взрослые. Дома порядок, в огороде ни соринки.
Валентина Петровна, однажды сказала, я ведь то платье всё равно мерила, когда осталась одна оно такое лёгкое, мамиными руками пахнет. Я совсем глупая. Думала счастливой стану, если обернусь в золото, а теперь понимаю: нет мамы и платье не нужно.
Надя пошла на поправку, потихоньку, да выкарабкалась. Врачи чудо, а я верю: если ребёнок хочет исправить материнское сердце всё выдержит. Выписали Надю аккурат накануне выпускного.
Настал вечер выпускного. Вся деревня пришла к школе, музыка, «Ласковый май» из колонок, девчонки кто в чём. Ленка Кузнецова в новом кринолине важничает, мальчиков к себе не подпускает.
Вдруг толпа расступается и тишина.
Идёт Олеся, под руку с Надей. Мама бледная, по ногам видно слабость, но улыбается.
А Олеся ох, какой я красоты никогда не видала!
На ней то самое платье из бабушкиных штор.
В лучах солнца цвет «пепел розы» горит. Атлас по фигурке, кружево искрится, бисер переливается. Главное не платье, а то, как идёт. Гордо, спокойно, голову высоко держит. В глазах нет прежней заносчивости, а сила, глубина, нежность. Мать ведёт, словно драгоценность несёт.
Колька, наш деревенский смешник, хотел бросить:
О, смотрите занавеска пошла!
Олеся остановилась, посмотрела Кольке в глаза спокойно, твёрдо, даже с жалостью:
Да, это шили мамины руки. И для меня это платье дороже золота. А ты, Колька, просто ничего не понимаешь
Парень покраснел, замолк. А Ленка в своём магазине вдруг поблекла не вещи ведь украшают человека.
Весь вечер Олеся мало танцевала всё больше маму оберегала: шаль накинет, воды принесёт, за руку держит. В этом прикосновении стольно тепла И Надя, глядя на дочь, знает всё не зря. Икона-то, чудотворная, не деньгами помогла, а сердце спасла.
С тех пор много лет прошло. Олеся уехала в Москву, стала врачом-кардиологом, спасает людей. Маму к себе забрала, живут душа в душу. А икону спустя годы выкупила в антикварном магазине: заплатила большие рубли, но теперь она у них на самом видном месте, а перед ней лампадка всегда горит
Иногда смотрю на нынешнюю молодёжь сколько же мы раним самых родных ради чужого мнения, топаем ногами, обижаемся. А жизнь короткая, как русская летняя ночь. Мама у нас одна, и пока она жива мы защищены от всех бед. Как только уйдёт останемся на семи ветрах
Берегите матерей. Позвоните им, пока возможно. А если нет вспомните добром. Они там услышат, обязательно почувствуют
Знаете, я после этого всего понял ни одной чужой вещи не стоит материнского труда и тепла. А главное богатство нашей жизни любовь, умеющая прощать.
