Ты еще возьмёшь вторую ипотеку. Ты обязана помогать! сказала мама, ее голос эхом расходился по кухне, где несуществующие окна обрамляли призраки берёз. Мы вырастили тебя, купили тебе жильё.
Стала совсем как чужая… мама передвигалась между духовкой и столом по невидимой дорожке, наливала чай в стаканы гранёные. Раз в месяц приходишь, да и то на пару часов.
Папа сидел у телевизора, футболисты растворялись в синем свете. Он будто не слушал, но всё равно иногда бросал взгляд на искрящиеся повторы голов, звук приглушён до шёпота.
Я работаю, мам… обхватила чашку двумя руками, чтоб согреть оцепеневшие пальцы. До девяти почти ежедневно. Пока доеду, пока вернусь… полночь уже.
Все работают. А семью забывать нельзя.
За окном вечереет. В кухне горит лампа над столом, углы затянуты густой тенью. На столе бледный капустный пирог, неизменно появляющийся, когда я приезжаю.
Самое странное с детства терпеть не могу тушёную капусту.
Но ни разу не сказала об этом.
Вкусно, солгала и сделала глоток горячего чая.
Мама улыбнулась, как будто это было достаточной наградой.
Потом села напротив, впервые за вечер положив руки на стол жест, с которого начинались все разговоры по душам, ещё с тех времён, когда первый кредит оформляла, когда убеждали бросить не того человека.
Вчера тебе звонила сестра, вдруг, будто бы вскользь, сказала она.
Как она?
Устала… Общежитие, шум, чужие люди. Говорит, учиться невозможно, в библиотеку бегает, но мест не хватает сидит иногда на подоконнике в коридоре
Я кивнула. Понимала, куда ведёт разговор.
Мама всегда начинала издалека. Капля за каплей, кружила, пока не дойдёт до сути. Сны об этом.
Жалко мне ее, выдохнула она, старается, учится, на бюджете, а условий никаких.
Знаю Писала мне.
Вступила тишина, как снег в пустой комнате. Мама склонила голову, будто собиралась шепнуть что-то важное.
Мы с папой думали… голос стал тише. Ей бы своё жильё. Хоть маленькую квартирку. Несколько квадратов, чтобы угол был свой. Чтобы училась спокойно. Чтобы ночью не тревожили. Так нельзя…
Я сжала чашку крепче.
Что значит жильё?
Ну не квартиру, конечно взмах её руки растянул пространство. Пусть малюсенькую студию. Такие есть. Миллиона за три примерно.
Взглянула ей в глаза.
А вы как это себе представляете?
Мама кинула взгляд на отца. Папа тихонько кашлянул и сделал звук телевизора совсем тонким.
Были мы в банке, тяжело вздохнула она, разговаривали. Нет у нас шансов, возраст, доходы. Не одобряют.
Тогда она произнесла то, чего я ждала:
А вот тебя точно одобрят. У тебя зарплата хорошая, шесть лет уже платишь. Всё без задержек. История безупречная. Вторую ипотеку дадут, не сомневайся. А мы поможем пока сестра на ноги не встанет. Потом и она работать пойдёт, сама погасит.
Внутри как будто затянулось время, воздух исчез.
Мы будем помогать.
Эту фразу я слышала шесть лет назад. Под той же лампой, с тем же пирогом.
Мам… я и так едва справляюсь…
Ну что ты, у тебя квартира, работа. Чего ещё надо?
Квартира у меня есть… а жизни нет, сказала я еле слышно. Шесть лет кручуcь, как белка в колесе. Поздно домой, иногда и выходные туда же. Еле хватает на еду. Двадцать восемь, а на свидание ни сил, ни денег. Все подруги замужем, с детьми. Я всегда одна, усталая.
Мама посмотрела с упрёком, будто я выдумываю.
Опять драмы.
Какая ипотека, мам? Я сама не могу в себя прийти.
Она поджала губы, гладила скатерть, словно проблема там, между нитками.
Мы тебе помогли. Продали бабушкину дачу на первый взнос. Мы же не чужие.
Я не выдержала.
Мам… это была моя доля наследства.
Её лицо изменилось.
Какая твоя доля? Всё семейное, мы вложили для тебя старались, по банкам бегали!
Использовали мои деньги… и шесть лет твердите, что помогли.
Папа наконец отвёл взгляд от телевизора. Суровые глаза, тяжёлый взгляд.
Что это ты, считаешь уже? Родные стали чужими?
Не считаю. Я правду говорю.
Он хлопнул по столу ладонью. Не сильно, но в сне это эхом отдалось по всей кухне.
Мы тебе дали квартиру, а ты сестре и помочь не хочешь. Родная кровь, если забыла!
В горле ком, но я заставила себя говорить ровно:
Жильё вы мне не дали. Ипотека на мне. Наследство вложили моё. Первый год что-то помогали то десять тысяч, то пятнадцать. Потом перестали. Я одна плачу. А теперь вторая ипотека.
Мы будем платить! мама сказала ласково, как ребёнку. От тебя ничего не надо, только оформить.
А я… когда начну жить по-человечески?
Тишина.
Телевизор заглох реклама. Папа отвернулся.
Мама смотрит, как будто я прокричала что-то неприличное.
Я пойду, встала, взяла сумку.
Побудь ещё… поговорим, попыталась она.
Я устала, мама.
Вышла, не оборачиваясь.
Пирог остался нетронутым.
В подъезде оперлась о стену и закрыла глаза.
Телефон завибрировал: подруга.
Где пропала? Ведь встречаться собирались!
У родителей была.
Как прошло?
Молча пару секунд.
Жуть. Уговаривают взять ещё одну ипотеку, для сестры.
Как так? Ты и первую не выплатила!
В том-то и дело. Банк доверяет мне, я надежная, а платить будут они пока сестра на ноги не встанет.
Это ловушка, сказала подруга. Всё повиснет на тебе.
Сжала телефон крепко.
Я знаю.
Она рассказала, как у её знакомых так же просили подпись, обещали не страшно, а потом еле спасли жильё.
В конце она сказала:
Ты имеешь право отказать. Это не эгоизм, это выживание.
Я села на лавочку у дома и просто дышала. Впервые за долгое время не спешила. Десять минут просто сидела.
Внутри стучали цифры:
Первая ипотека столько-то в месяц.
Девять лет ещё.
Вторая столько же вдвойне.
На еду не останется.
Жить чтобы платить, не жить, чтобы радоваться.
Через три дня мама пришла без звонка.
Раннее утро. Сумерки ещё прячутся в углах.
Принесла тебе пирожные, улыбнулась мама. Давай поговорим спокойно, без папы.
Я впустила её.
Поставила чайник. Пирожные остались в коробке.
Она села за стол и сказала:
Всю ночь не спала Ты должна понять, сестра маленькая, не самостоятельная. А ты сильная. На тебя можно положиться.
Я посмотрела ей прямо в глаза и, наконец, сказала то, что никогда не говорила:
Мама я не сильная. Я просто не могу иначе.
Она махнула рукой.
Всё у тебя есть. Жильё, работа. А у сестры ничего.
Я достала тетрадь, открыла страницу, где всё подсчитано до копейки:
Вот. Зарплата. Первая ипотека. Коммуналка. Еда. Поездки. Остаётся ничего. Если заболею или что-то сломается конец.
Мама отодвинула тетрадь, будто надоедливая муха.
На бумаге всё видно страшно. А в жизни как-нибудь выкарабкаешься.
Это как-нибудь и есть моя жизнь. Шесть лет без отпуска, без платьев, без отдыха. Подруги на море, а я работаю на каникулах, буфер делаю.
Она повысила голос.
Мы обещали платить!
И в прошлый раз обещали.
В её глазах вспыхнуло:
Ты меня упрекаешь?!
Нет. Просто говорю, как есть.
Она встала.
Мы тебя вырастили! Жильё сделали!
Я благодарна. Но больше не могу.
Мама произнесла с ледяной чёткостью:
Не можешь или не хочешь?
И тогда… впервые не отвела глаз:
Не хочу.
Повисла странная пауза.
Лицо у мамы сначала порозовело, потом побелело пятнами.
Так значит, семья для тебя чужие люди?! Значит, мы не важны?!
Она схватила сумку и вылетела за дверь, хлопнув так, что зеркало в прихожей зазвенело.
Я осталась одна.
Пирожные на столе, закрытые, как маленькая коробка шантажа.
Вечером написала сестре:
«Привет. В субботу приеду посмотреть, как у тебя дела. Так можно?»
Ответила быстро:
«Конечно! Приезжай!»
Я поехала.
Хотела увидеть собственными глазами ужас, которому мама посвятила столько слёз.
Общежитие обычное.
Тесно, да.
Шумно, бывает.
Но чисто, аккуратно.
Сестра не выглядела несчастной.
Обняла, засмеялась:
Зачем не позвонила заранее? Я бы чуть прибралась!
Я оглядела комнату пара кроватей, шкаф, столик. На стене фотографии, ёлочные гирлянды, внутри тепло, своё место.
Мы болтали.
Потом я спросила:
Мама говорила с тобой о квартире?
Она удивлённо посмотрела:
Да но я думала, что они оформят. Не ты же
Они не могут. Хотят, чтобы я.
Лицо меняется.
Но ты свою тоже ещё платишь
Да.
А какой платёж?
Я назвала сумму.
Она ахнула:
Я и не знала Мама ведь не говорила, что тебе так тяжело.
И тут сестра сказала то, что освободило меня:
Я не настаиваю. Честно. Мне и так нормально. Есть подруги, да ещё с парнем познакомилась недавно. Весело. Если что устроюсь, сама поправлюсь.
Я смотрела смех или слёзы, что ближе?
Столько лет меня убеждали, что она несчастна
А она просто удобная причина.
В электричке домой смотрела сквозь мутные окна и не чувствовала вины.
Сестра справится.
Она не маленькая.
Не беспомощная.
А я… больше не буду платить чужие решения.
Позвонила маме.
Я у сестры была.
И?! Видела, как она там?!
Мама, с ней всё в порядке. Она не страдает. Ничего не просит.
Мама вскипела:
Она ещё ребёнок! Не умеет просить о помощи!
Я сказала чётко:
Мама. Я не возьму ипотеку.
Голос её стал чужим, ледяным:
Значит, нам не доверяешь? Мы же будем платить!
Вы уже говорили.
Перестань повторять одно и то же!
Я не повторяю. Я просто больше не хочу себя ломать.
Начались крики:
что я неблагодарная,
что я предательница,
что семью не бросают,
что однажды и мне понадобится помощь.
В конце она бросила трубку.
Потом и папа не ответил.
Сообщения тишина.
И вот тогда я осталась одна.
Я плакала.
Долго, глубоко.
Но от боли, а не от вины.
Потому что когда слышишь либо с нами, либо против нас, это не любовь.
Это контроль.
И ночью, в темноте, я поняла:
Иногда, чтобы выжить нужно сказать нет.
Это не предательство.
Это спасение.
Ведь жизнь длинная.
Если нужно прожить я хочу свою.
А не ту, что придумали за меня.
А ты что думаешь обязано ли дитя всю жизнь возвращать родителям, даже если себя теряет?
