25декабря, вечер.
Сегодня всё превратилось в тяжёлый узел, который я, наконец, решила развернуть. С утра Вадим, мой муж, пришёл в кухню в шортах и спортивной футболке, глядя на часы, как будто от таймера ждёт сигнал. Я только что вбросила в квартиру два тяжёлых пакета с продуктами, пока в магазине всё летело со скоростью торнадо: люди в предновогодней спешке сваливали в тележки всё, что только можно было схватить.
Вадим, какие «пацаны»? спросила я, пытаясь застегнуть пуховик, пока пальцы отпрянули от холода. Пятница, вечер, я уже еле живу. Думала, сделаем тихий ужин и посмотрим фильм.
Он отмахнулся, закатив глаза:
Да начнётся! «Еле живу», «устала» всё к нему, всё к работе. Серёжа позвонил, сказал, что Толя и Витя уже в пути, решили зайти. Друзья же, значит, не пустят их к порогу без «уважения».
Я слышала, как в его голове звучит старый патриотический лозунг: «муж глава, жена швея». Он отдал мне список, будто я повар в столовой: «Картошку отожми, лук нарежь, огурчики солёные достань, сало тонко поруби». Вдруг в груди зашипел огромный шар обиды: «Опять я должна всё готовить, убирать, обслуживать, а ты только команду отдаёшь».
Я встал перед ним и, глядя в глаза, сказал:
Я не буду готовить. Я устала. Хочу принять душ и лечь спать. Если голодные, закажи пиццу или сварите пельмени сами.
Вадим опешил:
О чём ты? Пацаны захотели домашнюю еду! Я уже обещал, что ты накроешь стол. Серёжа всё ещё помнит мои беляши. Не позорь меня перед людьми!
Он начал громко отчитываться, будто я её слуга: «Ты хозяйка, обязана принимать гостей, готовить, убирать. Я же зарабатываю деньги, а в доме всё моё». Плюнул мне: «Курицу в духовку, а картошку чисти, водку в морозилку, чтобы запотела». Слова «чучело огородное» отразились в моих ушах, как крик ворона.
Я стояла в коридоре, слушая шум телевизора, и вдруг поняла, что больше не могу молчать. Сбросив шапку, я зашипела в себе: «Двадцать лет я была хорошей женой, терпеливой хозяйкой, но всё это лишь маска».
Вадим, я ухожу, сказала я, и он только озадаченно спросил: куда?
В парк, ответила я, мне нужен воздух, а не эти бесконечные требования.
Он попытался удержать меня, крикнул: «Вернись! Какой парк? Сейчас семь вечера, гости уже через двадцать минут!»
Я уже открыла дверь, хлопнув её со звуком выстрела, и спрыгнула по лестнице, не дожидаясь лифта. На улице мелкий колючий снег, ветер залез в воротник, а в груди пульсировал адреналин и странное чувство свободы.
Парк старый городской, в двух кварталах от дома, с обширными аллеями и голыми липами, покрытыми инеем. Людей почти нет, лишь несколько прохожих с собаками и пара подростков, уткнувшихся в смартфоны. Я свернула в тенистую часть, где фонари бросали тусклый свет на снег, и замедлила шаг.
Мысли блуждали: «Что я сделала? Я всегда боялась конфликтов, меня воспитывали: «молчание золото», «муж глава». Но сейчас я чувствую, как в груди открывается место для собственного голоса.
Мой телефон вибрировал, показывая несколько пропущенных звонков от Вадима, но я выключила его, погрузившись в тишину, прерываемую лишь шуршанием снега под сапогами.
Подойдя к пруду, где утки плавают среди открытой воды, я вспомнила прошлый визит друзей: Толя напился, разбил вазу, Серёжа подмигивал, будто всё это шутка. Я тогда молчала, но теперь понимаю, насколько это было унизительно.
Я села на скамейку у киоска, где продавщица в вязаной шапке предложила теплый капучино и сэндвич с курицей. Я взяла их, обхватила руках, пока пар согревал замёрзшие пальцы. Съедая сэндвич в одиночестве, я почувствовала, как впервые за годы наслаждаюсь едой без чужих требований.
Мимо прошла пожилая пара, спорящая, но с нежностью в голосах. Я задумалась: «Будем ли мы с Вадимом в старости сидеть рядом, держась за руки, или он будет вновь оттягивать меня к кухне, а я буду тянуть сумку с продуктами, как будто всё ещё слуга?»
В кармане зазвонил браслет, показывая, что я прошла десять тысяч шагов ирония судьбы: я вышла из квартиры, чтобы выполнить привычную норму активности, а в итоге нашла свободу.
Два часа спустя я вернулась к дому, где уже слышались голоса и смех. Внутри всё было покрыто грязью: шпроты, килька, ломтики колбасы на газете, черная картошка в сковороде, пустые бутылки пива и недопитая водка. За столом сидели Вадим, Серёжа и Толя; Витя с «дамой» не пришли.
Вадим, кусающий маринованный огурец, попытался оправдаться: «Она просто в магазин ушла за деликатесами». Я, стоя у стола, ответила холодным тоном: «Банкет окончен».
Он начал громко требовать от меня готовить, угрожая, будто я могла бы уйти к маме. Я стояла, как сталь, и сказала: «Если не будешь убирать ты будешь жить у мамы. Я не шучу». Тишина повисла над кухней, а даже Серёжа перестал улыбаться.
Я открыла окно, впустив в комнату морозный воздух, сказав: «Проветри, воняет, как в хлеву». Вадим попытался встать, но опрокинул стул, ругаясь: «Я кормил тебя, одевал». Я отозвалась горько: «Кормил? Я работаю на двух ставках, платим кредиты за твою машину. Ты даже не дал копейки на мой пуховик».
Они, поняв, что дело закончилось, бросились к выходу, хлопнув дверь. Я осталась одна в квартире, где запах подгоревшего масла и табачного дыма всё ещё висел в воздухе.
Я заперлась в ванной, долго стояла под душем, смывая с себя остатки вечера, и вышла в халате, когда Вадим уже мыл посуду, не умея скрыть злость. Я поставила ему чашку кофе, а он, отворяя глаза, спросил, завтрак будет. Я ответила: «В холодильнике яйца, сковородка чистая».
Он попытался извлечь из меня прощение, но я уже установила новые правила: готовлю, когда хочу; уборка делится пополам; гости только с согласия. Если я говорю «я устала», меня нельзя трогать. Он спросил, что будет, если не согласится; я ответила: «Чемодан, вокзал, мама».
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула попытка увидеть прежнюю покорную меня, но я уже стала иной. Я улыбнулась, глядя в окно, где парк вновь оживал людьми, и поняла, что жизнь продолжается.
Если бы завтра я решила уйти к маме, её крошечные комнаты с коврами и наставлениями меня бы пугают больше, чем его крик. Но сейчас я чувствую, что нашла свой путь.
Записываю это, чтобы помнить, что я заслуживаю уважения и свободы.
Матрёна.
