Папа, знакомься, это моя будущая супруга, твоя сноха, Матрона! сиял Борис размером с самовар, а глаза его сверкали как медные пятаки.
Кто?! растерянно переспросил профессор, доктор наук Роман Филимонович. Если это розыгрыш, то мне не до шуток!
Роман Филимонович с явной неприязнью рассматривал ногти, серые и плотные, на руках «снохи». Казалось, что Матрона не знала ни про воду, ни про баню. Разве можно иначе объяснить въевшуюся землю под её ногтями, словно следы прошедших бурь?
«Господи! Если бы только моя Лариса могла увидеть, до чего всё дошло… Мы ведь столько старались воспитать этого оболтуса человеком, начитанным, культурным…» мелькнуло в голове профессора.
Я не шучу! с вызовом произнёс Борис. Матрона теперь будет жить у нас, через три месяца свадьба. Не хочешь не участвуй, обойдусь!
Здравствуйте! проскрипела Матрона голосом, будто в печи ветром повеяло, и хозяйски прошла на кухню. Вот пирожки, варенье из малины, грибы сушёные, перечисляла она припасы, вынимая их из потрёпанного мешка, каким обычно за семечками ходят.
Роман Филимонович схватился за сердце, увидев, как Матрона вареньем испачкала белоснежную скатерть с ручной вышивкой, ту самую, что Лариса когда-то берегла как зеницу ока.
Борис! Образумься! Ты просто издеваешься надо мной! Из какого забытого богом села ты притащил эту невежду? Не позволю ей жить под моей крышей! профессор отчаянно повысил голос, будто бы сам застрял среди зыбких теней сна.
Я люблю Матрону. Моя жена имеет право жить на моей площади! издевательски хмыкнул Борис, словно бы был тот мальчишкой, который подглядывает сквозь дверную щель.
Роман Филимонович вдруг осознал, что сын нарочно ему мстит. Препирания стали бессмысленны, и мужчина молча удалился в свою пустую комнату, где тиканье часов казалось эхом ушедшей жизни.
После смерти матери Борис будто бы забыл дорогу к разуму. Он бросил университет, дерзко отвечал отцу, и его дни шли сквозь дым и веселье, как ночные гуляния на Васильевском острове.
Роман Филимонович лелеял надежду: Борис изменится, вернётся прежняя доброта. Но сын лишь отдалялся, а вот теперь притащил домой неизвестно откуда Матрону, словно бы это не человек, а тень из дальнего подмосковного леса…
Прошло совсем немного времени, и Борис с Матроной расписались ни венца, ни песен, только паспорта и штамп. Роман Филимонович не пошёл на свадьбу, ведь не признавал свою новую сноху. Боль в груди была оттого, что место Ларисы, хозяйки, матери, женщины с широкой душой, заняла эта простая деревенская девушка, слова которой тонули в глухоте городской квартиры.
Матрона как будто не замечала злого взгляда свёкра, старалась угодить ему во всём, но только раздражала ещё больше. Роман Филимонович не видел в чайной любви ни ласки, ни нежности. Для него было только то, что Матрона невежественна, и манеры её грубы.
Борис быстро надоел семейной жизни, стал ускользать по вечерам то пиво на скамейке, то компании за гаражами. В квартире раздавались ссоры, а Роман Филимонович лишь был рад, надеялся, что Матрона исчезнет, канет в детской памяти, как старый валенок.
Роман Филимонович! однажды влетела Матрона в слезах. Борис требует развода, он выгоняет меня на улицу, а я беременна!
Улица? Какая улица? Ты ж не нищенка, езжай к себе в деревню, к реке, где черёмуха цветёт. Твоя беременность не даёт тебе права остаться здесь. Извиняй, вмешиваться не стану, сказал мужчина, внутри радуясь, что избавится от навязчивой снохи.
Матрона пошла собирать вещи, рыдая так, что казалось, дождь стучит по крыше. Она не разумела, почему свёкр с первого взгляда возненавидел её, почему Борис играл, как кот с клубком. Ну и что, что она из деревни? Душа у всех одинока, когда никто не любит…
***
Восемь лет пролетели, как лыжник по январскому снегу Роман Филимонович обитал в доме престарелых, где запах капусты смешивался с тоской по дому. С возрастом его жизнь стала таять, как мартовский лёд на Москва-реке.
Борис, выскользнув из забот, устроил отца туда быстро, чтобы не думать больше ни о жизни, ни о памяти. Старик смирился, ведь за долгие годы научил тысячи студентов любить науку, дружить, строить судьбы, но собственного сына оградить от пустоты не сумел.
Письма бывших учеников иногда приходили с благодарностью, как снегопад на старую крышу. Но Борис будто исчез, и имя его отца стало чужим.
Роман, гости к тебе! сказал сосед по комнате, возвращаясь с прогулки с видом задумчивого воробья.
Кто? Боря, что ли? встрепенулся старик, однако внутри понимал: сын никогда не придёт; слишком долго застывали их отношения в морозной тьме.
Я не знаю, пожимает плечами сосед, дежурная сказала, чтобы тебя позвал. Чего ты сидишь, иди скорее!
Роман взял старую трость, не спеша вышел из тесной комнатушки. По скользкой лестнице он увидел её сразу узнал, даже сквозь тусклый свет лампы, ведь память хранит лица дольше слов.
Здравствуй, Матрона! тихо сказал он, опуская голову, словно бы признавая всё, в чём был виноват.
Роман Филимонович?! Вы так изменились Болеете? спросила здорово округлившаяся женщина, чуть запыхавшись от волнения.
Немного, печально улыбнулся он. А ты откуда тут, как узнала, где я?
Всё Борис рассказал. Вы ведь знаете, он не желает общаться с сыном А Ваня всё время просится к папе, к дедушке. Он ведь не виноват, что вы его не признаёте. Мы с ним одни, ни души вокруг Простите, может быть, я зря вас тревожу.
Постой, сказал Роман Филимонович. Какой уже Ваня? Помню, фото было ему три года тогда только исполнилось.
Он у входа, позвать? нерешительно спросила Матрона.
Конечно, дочка, зови! с внезапной радостью сказал старик.
В холл вошёл рыжий мальчишка, точная копия Бориса, но с глазами, в которых светился рассвет. Ваня подошёл к деду, чуть смущаясь, ведь никогда прежде не видел его.
Здравствуй, сынок! Какой же ты большой уже…, прошептал Роман Филимонович, обнимая внука, словно искал спасение от одиночества.
Они долго бродили по парку, под шум осенних листьев, и Матрона рассказывала о жизни: как рано ушла её мама, как пришлось одной поднимать сына, как хрупко построено всё вокруг.
Прости меня, Матрона! Я всю жизнь думал, что разум и воспитание главное, а теперь понял: ценить надо сердечность, искренность, простые радости, тихо произнёс старик.
Роман Филимонович, у нас к вам просьба… улыбнулась, запинаясь, Матрона. Переезжайте к нам, дедушка. Мы одни, а так вы будете дома, вместе!
Дедушка, поехали! Будем ловить рыбу, грибы собирать, на реке гулять. У нас в деревне хорошо, и места в доме много! просил Ваня, не отпуская руки деда.
Поехали! откликнулся Роман Филимонович. Я не смог дать Борису то, что нужно, надеюсь, тебе дам. В деревне никогда не был вдруг понравится!
Обязательно понравится! засмеялся Ваня, и по комнате закружились легкие тени старого сна, где всё когда-то было по-другомуКогда выехали из города, ветер будто стал теплее дорога уходила между стогами, птицы кидались над золотыми полями. Ваня держал дедову руку, и ему казалось так тепло не было никогда. Матрона улыбалась, заметив, как старик приободрился, стал шутить и даже просил остановиться у леса: «Поглядим, какие тут белые!»
В деревне Романа Филимоновича ждал дом с глубоким крыльцом, бодрый пёс Дунай, аккуратный сад и рекой тишины ночами. Соседи заглядывали на балкон кто был в деревне давно, кто недавно приехал и старик вдруг понял: он снова нужен. Ваня показывал свои рисунки, Матрона пекла пироги, а по вечерам дед рассказывал о жизни, о науке, что отыскать истину вовсе не труднее, чем разглядеть добро в простоте.
Однажды, в июне, за окном гремела гроза, а трое дед, внук и мать сидели вместе, слушали треск дождя и смеялись над старой историей про профессорский халат, так нелепо сожжённый в молодости. Роман Филимонович думал: пусть жизнь не складывается гладко, но в сердце всегда остаётся место для кого-то, кто однажды принесёт тебе варенье, грибы и простую, но настоящую любовь.
И когда утром в доме пахло свежим хлебом, а за окном расцветала черёмуха, он знал, что самая добрая весна пришла наконец туда, где её ждали.
