Съезжай в «своё жильё», холодно сказал муж.
Серьёзный разговор начался за ужином в их московской квартире. Откладывать его было нельзя.
Глафира, садись, попросил он безмолвно.
Глафира выключила газ и медленно обернулась.
Что случилось? спросила она, тревожно.
Вячеслав не посмотрел ей в глаза стыд охватывал его.
Я ухожу. У меня другая женщина, её зовут Евдокия. Мы работаем вместе. Это не просто интрижка, Глафира. Это настоящая любовь. Я больше не могу врать ни тебе, ни себе.
Глафира приняла известие с достоинством. Не заплакала, не бросила посуду, не умоляла его остаться. Его выбор она приняла.
Но было одно, с чем ей тяжело смириться: пока законный муж хотел, чтобы она забрала детей дочь от первого брака и их общего сына и съехала в «своё жильё».
«Потому что ему нужно гдето личную жизнь устраивать?» думала она всю ночь.
Семнадцать квадратных метров, двое детей, её зарплата бухгалтера, которой и сейчас едва хватает. И «помощь по возможности» от того, кто только что предал семью. Как жить? Почему она должна стать жертвой? Почему её просят ломать себя и детей ради его комфорта и новой любви?
Утром Глафира сказала мужу:
Хорошо, Вячеслав. Я согласна съехать.
Он обрадовался:
Ну вот и умница. Я знал, что ты разумная женщина, и
Но есть условие, перебила её Глафира.
Какое? насторожился он.
Ты полюбил другую, я не против. Сердцу не прикажешь. Квартиру делить я не буду, хотя по закону имею право на половину. Оставь её себе.
Правда? возликовал Вячеслав. Спасибо!
Правда. Я и Василиса переедем в мою студию, нам будет удобно вдвоём. Поставим двухъярусную кровать, устроимся какнибудь.
А Тимофей? растерянно спросил Вячеслав.
Глафира посмотрела в него строго.
Сын останется с тобой.
В смысле со мной? нервно рассмеялся он. Ты шутки? Он же маленький! Ему мама нужна!
У родителей в нашей стране равные права и обязанности, Вячеслав, отрезала она. Ты отец. Ты хотел сына. Ты просил меня его родить, помнишь? «Наследник нужен, будем футбол играть». Так будет. Я буду платить алименты, как предписано законом, и забирать его по выходным, по возможности.
Ты ты не можешь так! закричал он. Ты же мать! Какая мать бросит ребёнка?!
Я не бросаю, я оставляю его своему отцу, в просторной квартире, рядом с детским садом. Почему я должна заталкивать его в тесноту, менять сад, лишать комфорта? Ты сам сказал условия там плохие. Пусть сын живёт в хороших условиях, с тобой и Евдокией. Пусть она учится быть мачехой, раз собирается строить с тобой семью.
У меня работа! вопил он. Я занят весь день! Кто будет водить его в сад? Кто будет забирать? Кто будет кормить, мыть, укладывать спать?!
У меня тоже работа, спокойно ответила Глафира. И я занята. Но я справлялась четыре года. Теперь твоя очередь. Мальчику нужно мужское воспитание. Ты всегда говорил, что я его слишком балую. Так воспитывай, сделай из него мужчину.
Вячеслав схватился за голову, метался по комнате.
Это бред! Это какойто сюр! Евдокия не согласится! Ей двадцать пять, зачем ей чужой ребёнок?!
А это уже твои проблемы, дорогой, скрестила руки Глафира. Ты глава семьи. Решай.
Двойные стандарты меня утомили. Хочешь новую жизнь берись за ответственность.
Сбор вещей занял два дня. Вячеслав всё это время ходил, как в воду опущенный, то жалел, то угрожал, то взывал к совести.
Глафира, подумай, что люди скажут! шипел он, пока она укладывала вещи Василисы в коробки. Твои родители, мои родители
Пусть говорят, отвечала она, заклеивая коробку скотчем. Мне всё равно. Я не потяну двоих на одной зарплате и в одной комнате. Тебе это надо? Чтобы мать твоих детей в больницу легла?
Самый тяжёлый разговор был с мамой она звонила трижды за вечер, плакала в трубку.
Доченька, как так оставить Тимофея отцу? Да он же его! рыдала она.
Мам, устало отвечала Глафира. Вы в другом городе. Чем поможете? Денег пришлёте? У вас пенсия кошкины слёзы.
Я всё решила. Вячеслав отец. Пусть будет отцом не только в словах.
В день отъезда Тимофей бегал по квартире, будто в игре. Глафира села перед ним на корточки, поправила шапочку. Сердце рвалось, хотелось прижать его к себе и убежать. Но она знала: если сейчас даст слабину, Вячеслав нависнет и отнимет её всё. Останется одна с двумя детьми, без денег, в крохотной квартире, а он будет наслаждаться новой жизнью.
Сынок, сказала она, глядя в ясные глазки. Мама с Василисой переедут в другое место. Ты пока будешь с папой. Вы будете играть, гулять. Папа тебя очень любит.
А ты придёшь? спросил Тимофей, прижимая плюшевого зайца.
Обязательно. В субботу приду, будем в парке, мороженое возьмём. Слушайся папу.
Глафира встала, взяла сумку. Василиса уже ждала у двери, с наушниками на шее, молча поддерживая мать.
Вячеслав стоял в коридоре, бледный, как стена.
Ты серьёзно уйдёшь? Вот так просто? спросил он.
Ключи на тумбочке, бросила Глафира. Списки лекарств на холодильнике, у него горло чуть покраснело, полоскать надо. В саду собрание в четверг, не забудь.
И ушла.
Первая неделя самостоятельной жизни выбила Вячеслава из колеи. Утро начиналось не с кофе и поцелуя Евдокии, а с крика: «Папа, я хочу есть!». Затем гонки по квартире в поисках исчезающих колготок. Овсянка пригорала, молоко убегало. Тимофей отказывался есть, плевался, требовал мультики.
Ешь, кто сказал! орал Вячеслав, опаздывая на работу. Тимофей плакал. Вячеслав хватался за ремень, бросал его, суетил шоколадку, лишь бы ребёнок замолчал. В детском саду к нему косо смотрели воспитатели, постоянно делая замечания: «Папа, почему ребёнок в грязной футболке?», «Зачем забыли сменку?», «Надо заплатить за шторы».
На работе всё валилось из рук. Начальник уже дважды вызывал его к себе, намекая, что личная жизнь не должна мешать работе.
Вечером начинался второй акт: забрать ребёнка из сада, зайти в магазин, приготовить еду, собрать игрушки. Через пять минут после того, как он собрал их, Тимофей разбрасывал их по всей квартире.
Третий день пришла Евдокия, вошла в квартиру и сразу же сморщила нос.
Вячеслав, мы же в кино собирались, капризно протянула она, не разуваясь.
Какое кино, Евдокия? отвечал он, в одном носке, растрёпанный. Тимофея не с кем оставить.
Давай наймём няню!
На какие деньги? У меня половина зарплаты уходит на кредит!
Тимофей выбежал в коридор, покрытый фломастерами, врезался в ноги Евдокии, обхватив её брюки грязными руками.
Тётя! Смотри, я тигр!
Ай! крикнула Евдокия, отпрыгивая. Ты что, делаешь?! Вячеслав, убери его! Это же Дольче, они стоят кучу денег!
Он ребёнок, Евдокия! рявкнул Вячеслав. Хватит истерить! Помогла бы лучше!
Я? Помогла? глаза её округлились. Я не нанималась в няньки! Я женщина, мне внимание нужно!
А у тебя здесь драма! Твоя бывшая специально всё устроила!
Моя бывшая, между прочим, четыре года занималась этим, пока я на работе сидел! воскликнул Вячеслав, удивлённый собственными словами.
Евдокия фыркнула, развернулась и ушла, хлопнув дверью. Больше она не появлялась.
К субботе Вячеслав выглядел как тень: похудел, оброс щетиной, под глазами чёрные круги. Квартира напоминала поле битвы. Когда в дверь позвонили, он споткнулся о детские машинки.
На пороге стояли Глафира и Василиса.
Мама! крикнул Тимофей, бросившись к ней.
Глафира подняла сына на руки, поцеловала обе щеки.
Привет, мои хорошие. Как вы? Живы?
Вячеслав прислонился к стене, колени дрожали. Он смотрел на неё, будто видел её впервые, и вдруг понял, какой тяжёлый труд она несла все эти годы, улыбаясь и не жалуясь. А он называл это «сидеть дома».
Гла прошептал он.
Она подняла бровь.
Забери его. Пожалуйста. Я не могу, я не справляюсь. Меня уволят. Евдокия ушла. Я я
Глафира положила Тимофея на пол.
Иди, сынок, покажи Василисе свои новые рисунки.
Дети побежали в комнату. Глафира прошла на кухню, посмотрела на гору немытой посуды, сухую гречку на плите, села на тот же табурет, где сидела неделю назад.
Я не вернусь сюда, Вячеслав, сказала она ровно. После того, что ты устроил, я с тобой жить не буду.
Да черт с ней, с Евдокией! махнул он, садясь напротив и закрывая лицо руками. Я понял. Я всё понял. Я был не прав, всё вокруг не прав.
Но Тимофей ему нельзя со мной. Я плохой отец, Гла
Учись, резко сказала Глафира. Но я понимаю, что ребёнку страдать нельзя. Поэтому у меня предложение.
Вячеслав поднял голову, глядя на неё, как побитая собака.
Какое? Я на всё согласен.
Я забираю Тимофея, мы с детьми живём в этой квартире. Ты съезжаешь.
Куда? удивился он.
В мою студию, на те самые семнадцать метров. Живи там, води кого хочешь.
Квартиру перепишешь в дарственную на детей поровну, чтобы у меня была гарантия, что ты завтра не выгнешь нас ради новой любви.
Вячеслав хотел возразить, назвать это грабёжом, но вспомнил недели криков, температуры, капризов, бесконечного дня сурка. Вспомнил пустую квартиру и полное бессилие.
Он посмотрел на Глафиру. Она не блефовала. Если откажется, она развернётся и уйдёт, а он останется один с этой ответственностью, к которой он совершенно не готов.
Алименты платишь фиксированные, продолжала она, замечая его колебания. Плюс половину кружков и секций. Видеться с сыном можешь, когда захочешь, я не буду мешать. Но жить будем здесь, без тебя.
Вячеслав молчал минуту, а потом выдохнул.
Хорошо. Я согласен.
Глафира кивнула.
Собирай вещи, Вячеслав. Студия свободна. Ключи сейчас дам.
Он встал, пошёл в спальню, достал чемодан. Он потерял всё: семью, сына, гордость. Но, застёгивая молнию сумки, он почемуто чувствовал, что это было единственное правильное решение за последние семь лет.
